Джилли нахмурилась. Большой диапазон. Если ей самой нужно 1/20 грана, то Уитни, которая намного субтильнее, хватит и 1/100?
Вновь зазвонил телефон.
— Джилли, — раздался голос отца, — я просто хотел удостовериться, что ты дома.
— Ты хочешь сказать, проверить меня?
— Не сердись, дорогая. Ты же понимаешь, почему я беспокоюсь. Ее сердце бешено забилось в груди.
— Разве ты не на пробежке?
— Только что закончил, скоро буду дома.
Что же делать, если он придет, а ее не будет дома?
— Честно признаться, — сказала Джилли, — я рада, что ты позвонил. Мэгги спрашивает, не могу ли я переночевать у нее.
— Не думаю, что это хорошая идея, Джилли, учитывая, что сейчас происходит.
— Папочка, пожалуйста! Ее мама повезет нас на десятичасовой сеанс в кино. Какой дурак на меня нападет, если я буду рядом с женой детектива? — Отец ничего не ответил, и Джилли продолжала дожимать: — Миссис Сакстон тоже говорит, что я могу у них переночевать. Если ты, конечно, не против.
Джиллиан и сама удивилась, как легко у нее получается лгать. Она будет праздновать Белтайн, пусть хоть камни падают с неба или даже сам Амос Дункан!
Она почувствовала, что решимость отца дала едва заметную трещину. Отец Мэг был полицейским, а с ее матерью они были знакомы всю жизнь. Джиллиан будет безопаснее у Сакстонов, чем в собственном доме.
— Ладно, — сдался Амос. — Но я хочу, чтобы ты мне позвонила, когда вы вернетесь из кино. В любое время.
— Обещаю. Я люблю тебя, папочка.
— Я тебя тоже.
Еще долго после того, как повесила трубку, Джиллиан смотрела на телефон и улыбалась. Оказывается, плести паутину интриг — плевое дело.
Она выключила компьютер и отправилась в кухню. Выход астрального тела из физического станет ее подарком шабашу на Белтайн. И чем неожиданнее подарок, тем большим будет эффект. Джиллиан взболтала в термосе чай со льдом и еще раз взвесила в руке пробирку.
«Смелость».
Она плеснула капельку в чай и сунула в термос палец, чтобы попробовать на вкус. Ничего, обычный чай, может, только чуточку горчит. 1/20 или 1/100? Джиллиан пожала плечами, вылила в термос содержимое пробирки и закрутила крышку.
Джек проснулся и обнаружил рядом с собой свернувшуюся клубочком Эдди. В руке она сжимала тряпку, от которой на одеяле осталось мокрое пятно в форме колокола. Он приподнялся на локте, поморщившись от боли в ребрах, и коснулся ее щеки. Эдди не шелохнулась, и он осторожно поднялся с кровати.
Как бы сложилась его жизнь, если бы Эдди была рядом с ним во время всего этого кошмара в Лойал? Что, если бы она каждый вторник приезжала к нему, когда в зале для свиданий заключенные встречались со своими посетителями за длинными складными столами под неусыпным контролем надзирателей? Что, если бы Эдди ждала его дома?
Он бродил по погруженному в темноту дому, отчаянно желая сделать для нее хоть толику того, что она сделала для него. Благодаря Эдди он перестал безостановочно размышлять над собственными ошибками. Он запер их в ящик и плотно закрыл крышку. Однако Эдди… Она ежедневно копалась в своем ящике, вытаскивая на свет божий, словно фамильные ценности, воспоминания, несмотря на то что сердце ее разрывалось от боли.
Он поймал себя на том, что стоит перед дверью в комнату Хло.
За считанные минуты он сдернул с кровати простыни и пододеяльник, сорвал со стены плакаты. Собрал игрушки Хло в ящик, который нашел в чулане. Может, если он уберет постоянное напоминание о невосполнимой потере, Эдди станет чаще смотреть вперед, а не оглядываться назад?
— Что, черт побери, ты делаешь?
Эдди трясло, как от удара.
— Убираю. Я подумал, что если ты не будешь видеть эти вещи каждый день, то…
— То у меня перед глазами не будет возникать ее лицо, когда я просыпаюсь по утрам? Как будто я не помню ее, как вечернюю молитву! Неужели ты считаешь, что мне нужно увидеть… заколки, чтобы вспомнить единственного человека, которого я люблю больше всего на свете?
— Любила, — негромко поправил Джек.
— Если ее здесь больше нет, это еще не конец.
Эдди опустилась на разбросанные простыни, утонув в них, как в лепестках тюльпана.
— Эдди, я не хотел тебя обидеть. Если для тебя наши отношения что-то значат…
Она повернулась к нему.
— Ты никогда — слышишь, никогда! — не займешь место моей дочери.