— Чарли Сакстон привозил улики по делу об изнасиловании…
— У меня до них еще не дошли руки, Мэтт. Вчера я была в суде, а сегодня утром…
— Я тебя не тороплю, — заискивающе улыбнулся он. — Не больше, чем обычно. Просто хотел тебе сказать, что я ищу.
— Дай догадаюсь, — с невозмутимым лицом произнесла она. — Сперму?
— Да. И о крови на рубашке тоже хотелось бы узнать. И о земле на ботинках. — Он отошел от стола. — Через две недели будут результаты?
— Через три, — пробормотала Франческа, вглядываясь в микроскоп.
— Черт, за десять дней было бы просто отлично! — Мэтт поспешил уйти, чтобы не слышать возражений. — Премного благодарен.
Фрэнки повернулась к микроскопу. Сперматозоиды уже замерзли, были безжизненными и без хвостиков.
— Все вы так говорите, — вздохнула она.
Эдди не знала, где взять силы, чтобы постучать в тяжелые двери окружной тюрьмы. «Если не откроют, я просто развернусь и уйду, — думала она, — поеду домой и попробую в другой раз, когда наберусь храбрости».
Дверь открыл надзиратель.
— Чем могу помочь?
— Я…я…
Его лицо расплылось в добродушной улыбке.
— Первый раз? Входите.
Он проводил Эдди в вестибюль, где к стеклянной кабинке змеилась небольшая, похожая на ленточного червя, очередь.
— Ждите здесь, — велел он. — Вам скажут, что делать.
Эдди кивнула — больше самой себе, чем надзирателю, который уже ушел. Посещение по средам с шести до девяти часов. Она позвонила в справочную, это оказалось несложно. Сложнее было сесть в машину и приехать сюда. Совершенно невозможно снова видеть Джека и не знать, что сказать.
После беседы с Мэттом Гулиганом она поняла, что должна сделать то, чего не сделала раньше: выслушать версию Джека, прежде чем поверить чему-то еще.
Она боялась, что он ее обманет. Что время, проведенное вместе, — лишь очередная ложь. Она боялась и того, что он скажет правду, — тогда ей придется смириться с тем, что Бог настолько жесток, что позволил ей отдать свое сердце человеку, совершившему изнасилование.
— Следующий!
Эдди подошла к кабинке, когда стоявший перед ней мужчина прошел за решетчатые двери, и оказалась лицом к лицу с сотрудником тюрьмы, чье лицо напоминало неровную картофелину.
— Имя?
Сердце выпрыгивало из груди под легким жакетом.
— Эдди Пибоди.
— Имя заключенного, к которому вы пришли?
— А, Джек Сент-Брайд.
Офицер пробежал глазами список.
— Свидания с Сент-Брайдом запрещены.
— Запрещены…
— Он в карцере. — Офицер посмотрел поверх ее плеча. — Следующий!
Но Эдди продолжала стоять на месте.
— А как мне его увидеть?
— Увидите, когда Сент-Брайда переведут в тюрьму штата, — ответил он.
Эдди оттеснили от кабинки.
«На голове у человека 100 000 волосинок».
«За жизнь у человека в среднем отрастает почти 1000 километров волос».
Джек почесал отросшую густую бороду. На этот раз до крови. Рациональная его часть уверяла, что он прав, что он не умрет, если недельку поживет без воды. Несмотря на ощущения, в его голове могли и не завестись вши. Но иногда ему казалось, что их тонкие, как волосок, ножки впиваются ему в кожу, копошатся на его теле.
«Насекомых в 100 000 000 раз больше, чем людей».
Он размышлял об этом, об этих бесполезных фактах, потому что на них сосредоточиться было гораздо легче. Эдди придет его навестить? Он вспомнит, что произошло той ночью? Неужели его в очередной раз осудят?
Вдалеке послышались шаги. Обычно сюда, кроме уборщика, двигающегося по коридору в ботинках на мягкой подошве и со шваброй в руке, не заглядывала ни одна живая душа. А этот человек шагал решительно и остановился прямо у его двери.
— Как я понимаю, вы не изменили своего решения, — сказал директор. — Хочу вам кое-что сообщить. Сегодня к вам приходил посетитель, которого, разумеется, не пустили, поскольку вы находитесь в карцере.
Посетитель? Эдди?
При одной мысли о том, что она оказалась в подобном месте, от понимания того, что ей никогда бы не пришлось через это пройти, если бы не он, Джек заплакал. Слезы текли по его лицу, смывая грязь и, вероятно, толику гордости.
Он поднял руку и яростно почесал голову.
«Человек, — подумал Джек, — случайно проглатывает за год в среднем четыреста тридцать жучков».
По роду своей деятельности Джордану приходилось иметь дело и с преступниками, и с теми, которые были уверены, что их подставили. Его работа состояла не в том, чтобы судить их за совершенные преступления или за неправильное толкование законов. Но у него никогда еще не было клиента, который бы столь упорно стремился к саморазрушению… и ни секунды не сомневался в том, что его подвергают судебному преследованию.