Я ведь люблю ее грудь.
Триста пятьдесят миллионов раз целовал ее, мял в руках. Игры с этой частью ее тела — обязательная часть программы в наших постельных игрищах. Которых больше не будет…
Черт, почему при разводе с женой ее нельзя оставить себе?
Ладно, это я прибалдел, конечно. Катя ведь не вещь. Она — человек. Человек, который отказывается со мной нормально общаться.
— С чем пожаловала? — Я меряю ее безразличным взглядом.
— Хочу расставить границы, — вдруг заявляет она.
Держать лицо безразличным становится в разы сложнее.
Какие такие границы она собирается расставлять между нами? По ощущениям, там и так пролегают бескрайние минные поля.
Вскидываю левую бровь, спрашиваю нарочито небрежно:
— Что конкретно ты имеешь в виду?
— Ты не имел права вскрывать дверь в мою квартиру! — цедит Катя.
— Пф-ф, нашла что вспомнить. — На миг раздражение все же продирается наружу, но я нещадно запихиваю его внутрь. — Я поступил так, потому что того требовали обстоятельства, не более. Твоя мать сообщила, что не могла тебя найти, я побеспокоился о тебе. Впредь буду умнее и не стану этого делать. К тому же я поправил то, что натворил.
— Это каким же образом? — продолжает язвить она.
— Сегодня утром к тебе должны были явиться рабочие с новой дверью. Были?
— Ага, были, в шесть утра. — Катерина поправляет выбившийся из прически локон. — Я послала их подальше. Мне ничего от тебя не нужно. Ни-че-го!
Смотрю на нее, чуть задрав подбородок, вальяжно разваливаюсь в кресле.
Про себя отмечаю: однако, охренела барышня. Вкрай охренела. Так со мной разговаривать…
— Какие мы гордые, — буравлю ее взглядом. — За душой ни гроша, а гонору-то, гонору… Я прислал тебе человеческую дверь, надежный замок. Но ты лучше останешься с деревянной заплаткой на картонной двери, вместо того чтобы принять помощь. Так, что ли?
— О всесильный господин Даниэль, — включает актрису она, — простите великодушно, что пренебрегла вашей щедростью. Вот только я прекрасно могу позволить сама себе заказать человеческую дверь и замок.
— Хватит паясничать. — Я выпрямляюсь в кресле, подаюсь чуть вперед. — Чего ты добилась своим ослиным упрямством? Пока ты здесь соревнуешься со мной в остроумии, у тебя всю квартиру вынесут. Это то, чего ты хотела?
— Ничего никто не вынесет, — сверкает глазами Катя. — В квартире моя мама, она проследит за установкой двери, которую заказала я. Ты не единственный, кто может решать проблемы, Даниэль.
Да боже ж ты мой…
Где она прятала свою способность решать проблемы, когда была за мной замужем? Все я старался. Всегда один только я.
Не знаю почему, но тот факт, что Катерина пренебрегла моей помощью, бесит чрезвычайно.
Красота тем временем продолжает наматывать мои нервы на вилку.
— Уж тем более ты не имел права вчера лезть ко мне с поцелуями. Я еще как-то могу понять твои попытки сделать мне искусственное дыхание, хотя, прежде чем его делать, не мешало бы проверить, дышу я сама или нет. Но ты ведь практически лег на меня и со смаком совал в меня язык! Всю обслюнявил…
Я это сделал, да. И сделал бы намного больше, если бы мне дали.
— Хочу напомнить, Катенька, что ты пока что моя жена. — Сжимаю в руке ручку.
— Я тебе жена только на бумаге! — язвит она. — Но скоро не будет и этого. Отныне мы друг другу никто, и ты не имеешь права…
Я даже не вслушиваюсь в ересь, которую она несет дальше.
Плотно сцепляю зубы, чтобы не выругаться на нее матом.
Неужели Катя не понимает, что мы никогда не будем друг другу никем? Что никогда не утихнет тот вулкан чувств, что бурлит между нами?
— Все сказала? — я резко ее перебиваю.
— Все. — Она смотрит на меня с показательным равнодушием.
— Тогда дверь там, — киваю в сторону выхода.
— Я с удовольствием уйду, — заявляет Катерина. — Только для того, чтобы я смогла это сделать, поговори с начальником отдела. Он наотрез отказывается принимать мое заявление на увольнение. Требует, чтобы я отработала две недели. А я, честно сказать, хочу уволиться поскорее. Желательно прямо сейчас.