Одна половина меня рвется сделать это. Наплевать на все: перспективы, бабки, возможности – все побоку, но…
Другая…она другая. Я не пойду ни за что! Потому что в том, что я уже почти год нахожусь под снегом один, виновата именно она.
Она! Разрушила мою жизнь, семью. Она…не смогла удержать отца, и из-за нее именно я увидел его с этой сукой. Я узнал первым. Я понял, что отец – обычный мужик, у которого поехала крыша от молодой, знойной сучки.
Никогда не забуду тот вечер.
Как он самозабвенно сосался с ней в его машине. Не забуду, как бежал домой. Не забуду, как вместо того, чтобы ждать его, она…просто стояла у плиты и готовила сраные кексы! Она не боролась за нашу семью. Никогда! И за это я ее не прощу. Тоже никогда.
Сейчас
Я молча отступил и отпустил своего брата, а вечером случилось то, чего я ожидал. Отец звонил Артему и долго орал на него за то, как он посмел сказать о Насте.
О нашей святой пизде, просто Господи! Правда, прости. Но так и получается. О Насте либо я-бьюсь-от-тебя-в-восторге, либо никак. Приходится биться.
С грустью смотрю на стул рядом с собой. Тут раньше сидел Артем. Обычно мы тихо шептались, шутили шутки, но сейчас тихо.
Тихо и напротив.
Там раньше сидела мама. Ну, как сидела? Она постоянно бегала, потому что очень сильно любила этот праздник и готовила всегда ГОРУ еды. Просто ГОРУ! Пробовала новые рецепты, а потом ждала нашей реакции и сияла. Черт, как же она сияла…
В глазах начинает печь.
Я злюсь еще сильнее и тру их, а потом замираю.
Мимо больше не бегает мама. Только официанты. И нет новых блюд. Точнее, они есть, но они из ресторана. Настя не готовила. Отцу это не понравилось, конечно, только наша красотка умеет убеждать. Обычно на коленях.
Пахнет краской.
Играет классика.
В бокале шипит шампанское.
И стоит такая оглушающая тишина! Все наряжены в лучшие бренды, все сияет, но нет здесь больше самого важного. Смеха, разговоров, шуток. Нет души, потому что нет ее…
Это мой худший Новый год, несмотря на все великолепие вокруг…
Олег
Мы с папой любили Новый год. Он всегда готовил несколько салатов, а главное – свою фирменную утку с апельсинами. Не знаю, почему именно ее? Хотя нет. Знаю. Он рассказывал, что моя мама очень любила утку, поэтому он решил сделать ее частью нашей, семейной традиции…раз все сложилось так.
Я был благодарен.
Не понимал этого раньше, но папа всегда стремился сделать маму частью нашей жизни. У меня были ее фотографии, были истории, на которые папа не скупился, но на этом все. Она была чем-то эфемерным, и я не понимал, почему отец так переживает. А он переживал. Я как-то подслушал его разговор с дядей Васей. Мы ездили на рыбалку, и когда они думали, что я ушел спать, решили немного выпить. Он ему сказал:
– Хороший у тебя пацан растет, зря переживаешь. Все ровно. Ты со всем справился. Ольга бы тобой гордилась.
Отец тогда грустно хмыкнул.
– Все равно. Он растет без матери, и это плохо.
Они не стали развивать эту тему, и я не знаю, почему это плохо. Точнее, я этого так и не понял, но подумал, что недостаточно стараюсь. Может быть, все дело в моей успеваемости? Начал учиться лучше. Отец мной очень гордился, и все равно! Каждый раз, когда я смотрел ему в глаза, неуловимо чувствовал ту мягкую грусть, которая крылась в его словах из того разговора.
А потом я попал в детский дом.
Там я начал ценить отца еще больше. Не скрою, что меня сильно задевала эта его грусть и загадочное «плохо», только в тех стенах вся злость быстро сошла на нет.
Я очень скучаю.
Мне не хватает всего начиная с маленьких мелочей, заканчивая чем-то серьезным. Папа у меня замечательный! Он закрытый, и я это знаю. Знаю, что о нем шептались за спиной, мол, дикий и все такое, но…на самом деле, это далеко не так. У него очень большое сердце, и я ни разу не чувствовал себя плохо. Я даже не думал, что у нас что-то плохо, если честно. Мне казалось, что это лучшая жизнь – только мы вдвоем, и он всегда на моей стороне.
А теперь…кажется, я стал понимать больше.
В детском доме нас никогда не спрашивали про традиции. Да что там традиции! Никогда не интересовались банальным предпочтением в выборе фильма! Вообще плевать. Мы – это куклы, а может быть, обуза. Но точно не люди. Точно не дети. Лишь номера в личных делах и список собственных провинностей.
Я уже отвык, что бывает по-другому.
А потом она спросила меня:
– Олег, может быть, у вас с папой были какие-то традиции?
Если честно, я опешил. Замер посреди магазина и смотрел на нее во все глаза. Галя не заметила. Она очень увлеченно выбирала елочные игрушки, забавно хмурила брови.