Колени с пятками тоже ноют и простреливает острой пульсацией.
— А почему… — поднимаю взгляд на Ксандра, который отправляет вилку со скрэмблом в рот и резко замолкаю, прикусив губы, потому что он недовольно на меня прищуривается.
Отвечает он мне лишь тогда, когда проглатывает первую порцию своего завтрака и делает глоток кофе:
— Хочешь попросить мохнатого доктора поработать языком еще разочек?
Я краснею.
— Милостивая Луна, о чем ты подумала? — Ксандр вскидывает бровь.
Я краснею еще сильнее.
— Мой зверь не по этим делам, — Ксандр хмыкает. — Мой зверь хотел тебя сожрать. Особенно тогда, когда ты от него голожопая убегала, а когда рачком упала, то он прям был готов за попку хорошенько так цапнуть.
— А почему не сожрал? — сипло попискиваю я и опускаю глаза в пол, кутаясь поглубже в шелковую простыню.
— Потому что я не позволил. У меня на твою попку другие планы, — ныряет вилкой в миску с салатом. Накалывает редис и листики руколы на острые зубчики. Переводит на меня испытующий взгляд. — Планы по самые яйца.
Я чувствую как мои глаза в ужасе округляются, а попа непроизвольно напрягается вместе с дырочкой.
Ксандр похрустывает редисом и руколой, не спуская с меня взгляда. Я должна найти способ сбежать.
— Я серьезно накажу тебя, если сбежишь, Щеночек, — Ксандр пробивает меня предостерегающим прищуром ледяных серых глаз. — Будь хорошей девочкой, а иначе сдерживаться не буду и не оставлю живого места.
Он сдерживается? Желудок на вдохе пронизывают холодные иглы страха, и тошнота нарастает. Руки немеют, и на затылке волосы приподнимаются.
— Иди сюда, — Ксандр опускает руку к полу и щелкает пальцами. — Тебя тоже надо покормить.
Он опустил руку не просто так. Он ждет, что я сейчас сброшу простынь, и поползу к его ладони на четвереньках: сыграю для него послушную собаку.
— Щеночек, — Ксандр вновь щелкает пальцами, не спуская с меня немигающего взгляда.
Я должна быть хорошей девочкой. Должна его развлекать. Должна покорно принимать его жестокость по самые яйца и не роптать.
Я — кукла.
Я — игрушка, которую он может сломать.
— У меня… — хрипло и через боль в глотке заявляю я, — есть имя.
9
Я не боюсь, пусть и дрожь под острым прищуром жестоких глаз нарастает.
Я не боюсь.
И я взгляда я не отведу.
Ни рук, ни ног не чувствую. Только сердце так сильно и громко бьется, что удары отдаются аж в раненых пятках тянущей и болезненной пульсацией.
— Взгляд опусти, Щеночек. Не буди лихо, пока он тихо.
Я от тихого предостережения готова забиться под стол, упасть на спину и показать Ксандру в знак примирения животик и грудь, но я упрямо смотрю в его серые глаза, в которых разгорается холодная ярость.
Такие глаза у убийц.
У маньяков.
У садистов.
— Щеночек, — чеканит каждый слог Ксандр и откладывает с тихим стуком вилку, — ты меня разочаровываешь.
Когда Ксандр встает, ножки стула неприятно и зловеще поскрипывают о гладкий белый кафель.
Взгляд я не опускаю. Мои глаза будто застыли стеклянными шариками, а мышцы в глазницах одеревенели. От напряжения ноют.
— Последнее предупреждение, Щеночек, — под хриплыми и бархатными интонациями Ксандра слышу звенящую сталь темной злобы. — Глаза в пол.
Я понимаю, что должна подчиниться, если хочу выжить, но я медленно и четко проговариваю:
— Пошел к черту, урод.
Ухмылка, и его радужка светлеет под его низкий и разъяренный рык. Он делает шаг, и я кидаюсь прочь из столовой на кухню, где на столе я оставила острый длинный нож.
— Вот же дрянь… — рычит Ксандр позади меня. — Отец твоим воспитанием, похоже, не занимался?
Я отомщу за отца! За его смерть!
Я совсем обезумела под ужасом и мощным приливом адреналина, который сжигает мои вены черным бешенством.
Врываюсь в просторную кухню, на которой я двадцать минут назад умело хозяйничала и готовила завтрак жестокому извергу, и кидаюсь к столу.
Ксандр набрасывается на меня с нутряным вибрирующим рыком, и под нашим весом разделочный стол резко сдвигается в сторону. Нож отлетает к краю. Тяну к нему правую руку, сдавленно выдыхая под Ксандром, который срывает с меня простынь.
Под грудью скользит отполированное деревянная столешница.
— Я тебя переломаю, сучка… — рычит Ксандр мне в ухо, и я понимаю по его голосу, что он не в себе.
Он за гранью человеческого разума и вне звериных инстинктов, и эта одержимость обжигает и мое сознание черными пятнами.