Глухо порыкиваю на свои фантазии. Яйца гудят, а пушку под натянутой резинкой вот-вот разорвет будто взрывом огня.
Эмили не слышит, но улавливает мой рык через расстояние, и в ужасе оглядывается. Через паутину резкой городской вони до меня долетает шлейф ее медового запаха, и я клокочу громче, приказывая ей остановиться.
Но она не слушается. Она ускоряется, опять просит помощи у безликих людей, падает, выставляя свои опухшие прелести в густой и вязкой смазке, что поблескивает под огнями ночного города.
Я готов ее трахнуть прямо тут, на оживленной улице, где шляются пьяные тусовщики, наркоманы, от которых несет кислятиной и потом, и пропахшие сигаретными дымом проститутки.
Я вновь теряю связь с реальностью от желания к этой мелкой сучке, чей запах становится острее и ярче. Ее тело взывает ко мне вибрирующими флюидами, которые сжигают мои нейронные связи в мозгу, обращая в чистую ярость и похоть.
— Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!
Никуда тебе не сбежать. Никто не поможет, а если найдется тот, кто захочет спасти твою шкурку, то я ему сердце вырву и скормлю по маленькому кусочку.
Эмили кидается к двери грязной круглосуточной забегаловки и опять кричит.
Иду за ней в закусочную, стены которой провоняли маслом, испорченными сосисками и скисшей горчицей.
Подошва туфель липнет к грязной плитке, а над головой звенит колокольчик. Дзынь-дзынь.
Эмили спряталась за стойкой, за которой замер испуганный усатый мужик в фартуке, но когда она слышит тихий звон колокольчика, то вскакивает с визгами на ноги.
Усатый мужик забивается в угол у старой кофемашины, боковые стенки которой оклеены яркими стикеры с тупыми мотивационными фразочками «ты справишься!», «ты красавчик!», «тебя ждет классный день!»
— Вот ты где, — улыбаюсь Эмили.
Она визжит как поросенок, а я смеюсь в сладком предвкушении. Я вновь почувствую изнутри ее жар, спазмы, когда она стонет, и полной грудью вдохну ее наслаждение и боль.
Моя.
Это рыком утверждает свои права зверь внутри меня, и я соглашаюсь с ним. Моя.
Бросается через стальные двери с круглыми мутными окошками на тесную кухню. Попалась.
Она поскальзывается и падает на спину. Милая, неуклюжая и глупая. Куда бежит? Наклоняюсь немного и шепчу:
— Ты такая неуклюжая, — усмехаюсь, — и грязная как свинья.
Грязная или чистая мне все равно. Я ее оттрахаю любой, лишь бы была в сознании, ведь я хочу чувствовать ее страх, отчаяние, ее экстаз и хочу слышать стоны с криками.
Хочу, чтобы она дергалась в моих руках, вырывалась и чтобы кричала мне, как она ненавидит меня.
— Нет… — хрипит она и переворачивается на спину, чтобы потом встать на четвереньки.
Торопливо ползет прочь, а я не в силах оторвать взгляда от ее киски: покрасневшей, налитой кровью в милых мокрых завитках светлых волос. Рот наполняется слюной, сгорают последние извилины моего мозга и я делаю шаг за моей сладкой Омеженькой.
Я хочу ее и я ее возьму.
Я трахну ее на этой мерзкой, грязной тесной кухне ночной закусочной. Мы распугаем всех тараканов и крыс, но больше терпеть я не могу.
20
Попу холодит гладкая стальная столешница.
— Нет! — я бью Ксандра по груди, а он смеется.
Пропускает сквозь пальцы мои волосы и затем сжимает их, притягивая меня к себе.
Въедается с рыком в губы.
Его голод становится моим.
Его вожделение затекает в тело расплавленным оловом, бежит по венам и уходит вниз живота, заполняя все внутренности болезненной тяжестью.
Мычу в жадный рот Ксандра, теряя с каждой секундой связь с реальностью. Погружаюсь в бурлящую похоть. Я жажду своего мучителя. Желаю его языка, пальцев, члена в каждой мокрой похотливой дырочке.
Я — его шлюха.
Второй рукой он резко и нетерпеливо расстегивает ширинку. Не отрываясь от моих губ, подныривает ладонями под бедра и притягивает к краю стола.
По столешнице подо мной размазывается теплая густая смазка.
— Я тебя поймал, — выдыхает в губы, вглядываясь в мои зрачки.
Он перехватывает ствол члена кулаком у основания, и упругая гладкая головка скользит по напряженному клитору. Я вскрикиваю под ударом электрического разряда и запрокидываю голову, смыкая в протяжном стоне век.
Ксандр целует мою шею, широко раскрывая рот, будто в укусе. Я чувствую его зубы, язык на коже.
Твердый, как железная дубинка, член медленно проскальзывает между опухших складок, давит, проникая глубже, и несдержанным глубоким толчком вжимается в меня.