Я смотрела в окно. За стеклом проплывали серые дома Питера, потом окраины с панельными многоэтажками, потом поля, покрытые первым снегом, который выпал ночью и ещё не растаял.
Он молчал. Я молчала.
В машине было тепло. Я сняла пальто, положила на заднее сиденье. Он покосился на мой свитер — тот самый, пыльно-розовый, — и я заметила, как его пальцы сильнее сжали руль.
— Что? — спросила я.
— Ничего. Просто красивый цвет.
— Ты никогда не говорил мне комплиментов.
— Говорил. Ты просто не слышала. Или не верила.
Я замолчала.
Потому что он был прав.
***
Дом, к которому мы приехали, стоял на берегу замерзшего озера. Небольшой, деревянный, с резными наличниками и крыльцом, на котором лежал снег. Он не был похож на Марка. В его московской квартире всё дышало холодом, сталью, деньгами. Здесь было тепло. Просто. По-настоящему.
— Чей это дом? — спросила я, выходя из машины.
— Мой, — ответил он, открывая калитку. — Купил, когда вернулся из Башкирии.
— Зачем?
— Чтобы было куда уехать, когда город начнёт душить.
Я вошла во двор. Снег скрипел под ногами. Тишина была такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака.
— И часто ты сюда приезжаешь?
— Когда не могу спать, — ответил он. — А последние месяцы я почти не сплю.
Он открыл дверь. Я шагнула внутрь.
В доме пахло деревом и чем-то сладким — корицей, яблоками, может быть, просто старыми вещами, которые хранят тепло. Я прошла в гостиную. Печь-голландка, выложенная изразцами. Диван с вязаным пледом. Книжный шкаф, полный книг. На столе — ваза с сухоцветами.
— Это не похоже на тебя, — сказала я.
— Это похоже на меня настоящего, — ответил он. — Того, кого ты не знала.
Я повернулась к нему. Он стоял у двери, смотрел на меня, и в его глазах не было холода. Только усталость. И что-то ещё — тёплое, живое, от чего у меня перехватило дыхание.
— Пойдём, я покажу тебе остальное.
Дом был маленьким, но уютным. Спальня с большой кроватью, застеленной льняным бельём. Кухня, где на плите стоял закопчённый чугунок. Ванная с окном, выходящим в лес.
— Ты сам всё сделал? — спросила я, трогая шершавые доски стены.
— Почти. Нанимал плотника, но многое сам. Это... помогало не думать.
— О чём?
Он посмотрел на меня.
— О тебе.
Я отвела взгляд.
На кухне он поставил чайник. Я села за деревянный стол, провела пальцами по столешнице — гладкой, отполированной до блеска.
— Хочешь есть? — спросил он.
— Не знаю.
— Я приготовлю.
Я подняла брови.
— Ты не умеешь готовить.
— Научился, — он открыл холодильник. — В Башкирии. Когда не было ресторанов и доставки.
— И что ты умеешь?
— Гречку. Суп. Картошку с мясом.
Я невольно улыбнулась. Представить Марка Мирного, который варит гречку, было невозможно. И почему-то от этой невозможности стало тепло.
— Давай помогу, — сказала я.
— Не надо. Сиди.
Он достал кастрюлю, картошку, лук. Начал чистить — неумело, толстыми полосками.
— У тебя руки не для этого, — заметила я.
— Теперь — для этого, — ответил он. — Многое изменилось, Лера. Я изменился.
— Я вижу.
— И что ты видишь?
Я смотрела на него. На его пальцы, которые когда-то держали только ручку и телефон, а теперь сжимали нож. На его лицо — осунувшееся, с резкими скулами, с морщинками у глаз, которых раньше не было.
— Ты похудел, — сказала я. — И выглядишь старым.
— Спасибо за комплимент.
— Я не в комплимент.
Он поднял голову. Посмотрел на меня.
— Я знаю.
Он замолчал. Я молчала. В комнате было слышно, как потрескивают дрова в печи и как где-то за окном падает снег с веток.
— Мне было плохо без тебя, — сказал он тихо. — Первые недели в Башкирии я просто существовал. Вставал, рубил дрова, топил печь, смотрел в стену. Не хотелось ничего. Не хотелось жить.
— Марк...
— Дай договорить, — перебил он. — Я не говорю это, чтобы ты пожалела. Я говорю, чтобы ты знала. Ты для меня не просто женщина. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. Даже когда тебя нет рядом.
Я смотрела на него. В горле стоял ком.
— А потом я понял, — продолжил он. — Если я хочу, чтобы ты была рядом по своей воле, я должен перестать быть тем, кого ты боялась. Я не могу измениться полностью. Я всё ещё собственник. Я всё ещё ревную. Я всё ещё хочу контролировать. Но я пытаюсь. Каждый день. Каждую минуту. Потому что ты стоишь того.
Он отвернулся к плите.
— Не плачь, Лера.
Я и не знала, что плачу. Потом почувствовала — на щеке холодная дорожка. Вытерла её тыльной стороной ладони.