Я замечала это повсюду. Как он задерживался на пороге моего кабинета на секунду дольше, чем нужно. Как его пальцы, передавая мне папку с документами, случайно касались моих — и тут же отдёргивались, будто он обжигался. Как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу — долгим, голодным взглядом, в котором было что-то от прежнего Марка, того, который брал без спроса. Но он не брал. Он сдерживался. Я видела, как напрягаются его челюсти, как сжимаются кулаки, когда я проходила мимо. И от этого сдерживания внутри меня разгоралось что-то тёплое, опасное, запретное — то, что я не хотела называть даже в мыслях.
В понедельник утром, когда я пришла на работу, на моём столе стоял стакан с капучино. Не обычный кофе из автомата, который пили все сотрудники, а настоящий, с корицей и взбитым молоком, из кофейни через дорогу. Я взяла стакан, повертела в руках. На нём не было записки, но я и так знала — кто. Только он знал, что я пью капучино с корицей. Только он помнил.
Я вошла в его кабинет без стука — впервые за всё время работы.
— Это ты?
Он поднял голову от бумаг. Взгляд — спокойный, ровный.
— Что — я?
— Кофе.
— Пей, пока не остыл, — ответил он и снова уткнулся в документы.
Я стояла на пороге, сжимала тёплый стакан и чувствовала, как внутри поднимается что-то глупое, почти детское — радость от того, что он помнит. От того, что он вообще обо мне думает.
— Зачем ты это делаешь? — спросила я.
Он отложил ручку. Посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом.
— Ты не завтракаешь по утрам, — сказал он. — Я вижу. Ты приходишь на работу бледная, с трясущимися руками. Кофеин хотя бы немного тебя взбодрит.
— Ты не должен следить за тем, что я ем или не ем.
— Я не слежу, — ответил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на усталость. — Я замечаю. Есть разница.
Я не знала, что на это сказать. Сделала глоток кофе — горячий, чуть горьковатый, с идеальным количеством корицы. Точно такой, как я любила. Точно такой, каким он запомнил.
Спасибо, — сказала я тихо.
Он кивнул и снова взялся за ручку. Я вышла, закрыла за собой дверь. Села за свой стол, обхватила стакан ладонями и долго смотрела в окно, не видя ничего перед собой.
***
Во вторник он снова пришёл раньше меня. На столе — свежий капучино и маленький бумажный пакет. Я развернула — внутри оказалась булочка с корицей, ещё тёплая, с хрустящей сахарной корочкой.
Я не стала заходить в кабинет. Написала ему в мессенджер: «Булочка лишняя».
Ответ пришёл через минуту: «Ты худая, Лера. Ешь».
Я хотела возмутиться, сказать, что он не имеет права, что моё тело — не его дело. Но не сказала. Потому что он не приказывал — он заботился. По-своему, криво, неправильно, но заботился. И от этой заботы у меня разрывалось сердце.
Я откусила булочку. Она была сладкой, мягкой, таяла на языке. Я закрыла глаза и на секунду представила, что всё это — по-настоящему. Что мы — обычная пара. Что он приносит мне кофе по утрам, потому что любит, а не потому, что не может отпустить. Что я принимаю эту заботу, потому что хочу быть рядом, а не потому, что мне некуда идти.
Но когда я открыла глаза, ничего не изменилось. Я сидела в своей маленькой приёмной, за своим столом, перед закрытой дверью в его кабинет. А он был там, на расстоянии нескольких метров — и одновременно в другой вселенной, куда я боялась войти.
***
В среду я задержалась на работе допоздна.
Марк тоже не уходил. Я слышала, как он ходит по кабинету, как открывает и закрывает ящики стола, как иногда говорит по телефону — коротко, сухо, по делу. В десять часов я закончила с документами, собрала вещи, встала. Посмотрела на дверь его кабинета. Свет пробивался в щель между косяком и стеной — тонкая золотая полоска на тёмном ковролине.
Я хотела уйти. Просто выключить ноутбук, надеть пальто и уйти, не попрощавшись, как делала всегда. Но ноги не слушались. Я стояла посреди приёмной и смотрела на эту полоску света, и внутри всё тянуло туда, за дверь, к нему.
Я постучала.
— Войдите, — сказал он.
Я открыла дверь. Он сидел за столом, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, закатал рукава до локтей. Усталый — я видела это по его глазам, по тому, как он тёр переносицу, когда думал, что я не смотрю.
— Ты ещё здесь, — сказал он. Не вопрос — утверждение.
— Ты тоже.
— Я всегда здесь, Лера. Сижу, пока все не уйдут.
— Зачем?
Он откинулся на спинку кресла, посмотрел на меня. В его глазах не было холода — только усталость и что-то ещё, тёплое, почти нежное.