— Боюсь, что если уйду раньше, ты останешься одна, — сказал он. — И тебе будет страшно.
— Мне не страшно.
— Я знаю. Но я всё равно не могу уйти.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Внутри всё сжималось от этих слов — таких простых, таких неправильных, таких искренних.
— Ты боишься за меня? — спросила я.
— Боюсь не за тебя, — ответил он. — Боюсь за себя. За то, что сделаю, если с тобой что-то случится, а меня не будет рядом.
— Со мной ничего не случится. Я взрослый человек.
— Знаю, — он усмехнулся. — Но я всё равно боюсь. Это не лечится, Лера. Я хочу тебя защищать. Даже когда ты не просишь.
Он встал, подошёл к окну. Я смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённые лопатки, тёмная ткань рубашки, которая собиралась в складки на талии.
— Тебе пора домой, — сказал он, не оборачиваясь. — Уже поздно.
— А ты?
— Я ещё поработаю.
Я не уходила. Стояла на пороге, сжимала лямку сумки и чувствовала, как внутри созревает что-то важное, то, что я не решалась произнести вслух.
— Марк, — сказала я.
Он повернулся.
— Ты не ешь, — сказала я. — Я смотрю на тебя каждый день. Ты всё время пьёшь чёрный кофе и почти не притрагиваешься к еде. У тебя под глазами тени, и ты похудел ещё больше, чем в тот день, когда мы ездили за город.
Он молчал. Смотрел на меня удивлённо — будто не ожидал, что я замечу.
— Я не голоден, — сказал он.
— Врёшь.
Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую я уже начинала узнавать.
— Ты вечно говоришь мне «врёшь».
— Потому что ты вечно врёшь.
— А ты вечно не веришь, даже когда я говорю правду.
Мы смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, которые я, кажется, могла бы считать вечно.
— Я принесу тебе еду завтра, — сказала я.
— Не надо.
— Я принесу, — повторила я. — Ты будешь есть. Потому что, если ты не будешь есть, я не смогу работать. Я буду думать о том, что ты голодный.
— С чего вдруг такая забота?
Я не ответила. Потому что не знала — с чего. Или знала, но боялась признаться.
— Спокойной ночи, Марк, — сказала я.
— Спокойной ночи, Лера.
Я вышла. Спустилась вниз, надела пальто на ходу. На улице было холодно, и снег падал крупными хлопьями. Я подняла лицо к небу и закрыла глаза.
Что ты делаешь, Лера?
Ты собираешься готовить ему еду.
Ты собираешься заботиться о нём.
Ты собираешься признаться себе в том, что он тебе не безразличен.
Я не знала, когда это началось. Не знала, когда ненависть перестала быть ненавистью. Но она перестала. И вместо неё пришло что-то другое — тяжёлое, тягучее, пугающее. То, что я боялась называть любовью.
***
На следующее утро я встала на час раньше.
Соседка ещё спала, и на кухне было тихо. Я достала кастрюлю, рис, молоко. Решила сварить рисовую кашу — ту самую, которую в детстве готовила мне бабушка. С маслом, с сахаром, с щепоткой соли.
Я не знала, любит ли Марк сладкое. В Москве, когда я жила у него, мы никогда не завтракали вместе. Он уходил раньше, оставляя на столе кофе и фрукты, а я просыпалась к обеду, когда его уже не было. Но сейчас я хотела приготовить что-то домашнее, простое, тёплое. То, что он, может быть, не пробовал никогда в своей идеальной, холодной жизни.
Каша варилась долго. Я стояла у плиты, помешивала, смотрела, как распускаются рисовые зёрна в молоке. В голове было пусто — ни одной мысли о нём, о нас, о том, что будет. Только белое молоко, белый рис, белый пар над кастрюлей.
Я переложила кашу в пластиковый контейнер, завернула в полотенце, чтобы не остыла. Сверху положила ложку — самую обычную, алюминиевую, из тех, что лежали в общем ящике на кухне. Посмотрела на этот свёрток и почувствовала себя глупо. Он, наверное, даже не завтракает по утрам. Или заказывает из ресторана. А я тащу ему кашу в контейнере, как будто мы — семья, как будто у нас есть право на эту простую, человеческую близость.
Но я всё равно взяла контейнер. Положила в сумку. Поехала на работу.
***
В отель я пришла за двадцать минут до начала рабочего дня. Дверь кабинета Марка была открыта — он сидел за столом, что-то печатал. Увидел меня, поднял голову.
— Ты рано, — сказал он.
— Я принесла, — ответила я, ставя контейнер на край его стола. — Еда. Будешь есть.
Он смотрел на контейнер, потом на меня.
— Что это?
— Рисовая каша.
— Каша? — его брови поползли вверх.
— Да, каша. Ты умеешь жевать? Жуй.
Он усмехнулся — не насмешливо, а как-то растерянно, будто не знал, как реагировать.