Я наклонилась ближе, вгляделась в монитор. Это была программа отслеживания — открытая вкладка с картой, на которой светилась маленькая синяя точка. Моя точка. Мой телефон. Моё местоположение.
Он следил за мной.
Всё это время. Каждый день. Каждый шаг. Он знал, где я была, куда ходила, с кем встречалась. Знал, что я заходила в булочную по дороге с работы. Знал, что в среду я гуляла в парке. Знал, что сегодня утром я заезжала в аптеку.
Он знал всё.
Я стояла перед его ноутбуком и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, липкое, невыносимое. Не обида. Не разочарование. Ярость. Чистая, белая, слепящая ярость.
— Ты нашла.
Я вздрогнула. Повернулась.
Марк стоял в дверях. В пальто, с поднятым воротником, с лицом, на котором не было ни удивления, ни страха. Только усталость. И какая-то тяжёлая, безнадёжная покорность, будто он знал, что этот день настанет, и ждал его.
— Ты следил за мной, — сказала я. Голос был ровным — настолько ровным, что я сама испугалась.
— Да, — ответил он.
— Ты обещал.
— Я знаю.
— Ты сказал, что не лезешь. Что только смотришь. Что я могу выбирать. А сам всё это время знал, где я, что делаю, с кем разговариваю.
— Да.
Он даже не оправдывался. Не говорил «это для твоей безопасности» или «я волновался». Просто стоял и смотрел на меня с этой своей дурацкой честностью, от которой хотелось бить, кусать, разрывать на части.
— Зачем, Марк? — спросила я. Голос начал ломаться, и я ненавидела себя за эту слабость. — Зачем тебе это? Ты уже получил всё, что хотел. Я пришла к тебе сама. Я согласилась на этот день. Я носила тебе еду. Я оставалась допоздна, чтобы быть рядом. Зачем тебе ещё и слежка?
Он молчал. Стоял в дверях, не двигаясь. Только пальцы на правой руке сжались в кулак.
— Ты неисправим, — сказала я. — Я думала… я надеялась, что ты изменился. Что этот дом за городом, эти разговоры, твои слова — всё это было по-настоящему. А ты просто ждал, когда я поверю. Когда ослаблю бдительность. Чтобы снова запереть меня в клетку.
— Это не клетка, — сказал он тихо.
— А что это? — я ткнула пальцем в экран ноутбука. — Ты знаешь, где я была сегодня утром? Я заезжала в аптеку. За витаминами. Я пила их в обед. Чёрт возьми, Марк, ты, наверное, знаешь, что у меня болит голова уже четвёртый день подряд, потому что я забыла купить нормальное лекарство, а не эти бесполезные витамины!
— У тебя болит голова? — спросил он. Серьёзно. Озабоченно.
Я задохнулась от возмущения.
— Это не то, на чём ты должен сосредоточиться!
— А на чём я должен сосредоточиться?
— На том, что ты псих! Что ты больной! Что ты не можешь отпустить меня даже на шаг!
— Я и не отпускаю, — ответил он, и в его голосе впервые за весь разговор появились эмоции. — Я пытался, Лера. Я правда пытался. Три месяца в Башкирии я не знал, где ты, что с тобой, жива ли ты вообще. И я сходил с ума. Не потому, что хотел контролировать. Потому что не мог спать, не зная, что ты в безопасности.
— Я в безопасности, — сказала я. — Я взрослый человек.
— Я знаю, — он шагнул ко мне, снял пальто, бросил на стул. — Я знаю, что ты взрослая. Я знаю, что ты сильная. Я знаю, что ты можешь постоять за себя. Но это ничего не меняет.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя, — сказал он. Просто. Тяжело. Будто эти слова вырывали из него куски мяса. — Потому что я не умею любить, как все. Я не умею доверять. Не умею отпускать. Я не умею быть нормальным, Лера. Я умею только держать. Крепко. До крови. До хруста. Потому что если я ослаблю хватку — ты уйдёшь. А я без тебя не могу.
Он говорил, а я стояла и смотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на шрамы на пальцах, которые он получил, рубя дрова в Башкирии и думая обо мне. И ярость медленно, нехотя, с боем уступала место чему-то другому — тяжёлому, горькому, почти безнадёжному.
— Я не хочу, чтобы ты следил за мной, — сказала я тихо.
— Я знаю.
— Но ты всё равно будешь.
— Да.
— Потому что не можешь иначе.
— Потому что не могу иначе.
Я закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной стене. В груди саднило, как будто я надышалась морозным воздухом, а теперь отогревалась и не могла вдохнуть полной грудью.
— Ты говорил, что я могу выбирать, — сказала я. — Помнишь? В тот вечер, после поездки. Ты сказал, что это моя жизнь. Что я сама решаю.
— Помню.
— Так вот, я выбираю, — я открыла глаза, повернулась к нему. — Я выбираю уйти.
Он молчал. Лицо его не изменилось — ни тени паники, ни тени протеста. Только взгляд стал глубже, темнее, как вода в колодце, в который никто не заглядывал годами.