Мы не говорили о слежке. Не говорили о том вечере. Не говорили о будущем. Мы просто существовали рядом — как два человека, которые знают друг о друге слишком много и слишком мало одновременно.
Во вторник я задержалась на работе допоздна. Марк тоже не уходил — я слышала, как он ходит по кабинету, как иногда останавливается у окна, как открывает и закрывает ящики стола, будто ищет что-то, чего не может найти. Было около десяти, когда я закончила с документами. В здании отеля стало тихо — охранники внизу, редкие шаги горничных в коридорах, приглушённый гул вентиляции. Я сидела за своим столом, смотрела на закрытую дверь его кабинета и чувствовала, как внутри растёт что-то, чему я не могла дать имя. Не решимость — скорее усталость от этой бесконечной войны с самой собой. Войны, которую я, кажется, проигрывала.
Я встала. Подошла к двери. Постучала.
— Войдите, — сказал он.
Я вошла.
Он сидел за столом, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, закатав рукава до локтей. Перед ним лежали бумаги, но он не смотрел на них — смотрел в окно, на тёмное небо, на отражения уличных фонарей в стекле. Усталый — я видела это по его плечам, по тому, как он держал голову, чуть наклонив её вперёд, будто тяжесть последних дней давила на него физически.
— Ты ещё здесь, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты тоже.
— Я всегда здесь.
Он повернулся. Наши взгляды встретились, и в этот момент что-то изменилось. Я не знаю, что это было — может быть, тишина за окном, может быть, усталость, которая смыла все защитные слои, оставив только нас — настоящих, без масок, без брони. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни холода, ни стали, ни той хищной напряжённости, которая раньше пугала меня до дрожи. Только тихая, безнадёжная нежность. И что-то ещё — голодное, давно сдерживаемое, почти отчаянное.
— Иди домой, Лера, — сказал он тихо. — Поздно уже.
— Не хочу.
— Почему?
— Не знаю, — ответила я. — Не хочу и всё.
Он усмехнулся — не насмешливо, а как-то грустно, понимающе.
— Боишься, что без тебя я не поем?
— Боюсь, что без меня ты умрёшь с голоду, — сказала я, и это была шутка, но в ней было слишком много правды, чтобы быть смешной.
Он встал. Обогнул стол. Остановился в метре от меня — не ближе, как будто боялся нарушить невидимую границу.
— Я не умру, — сказал он. — Я просто буду голодным. Это разные вещи.
— Для меня — нет.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня.
— Лера, — сказал он. Голос сел, стал хриплым, почти чужим.
— Что?
— Уходи. Пожалуйста. Пока я могу попросить.
— А что будет, если ты не попросишь?
Он молчал. Сжимал и разжимал кулаки.
— Я сорвусь, — сказал он наконец. — Я и так на грани.
— Почему?
— Потому что ты здесь, — ответил он. — Потому что ты смотришь на меня. Потому что от тебя пахнет корицей и ещё чем-то… чем-то, от чего у меня сносит крышу. Потому что я хочу тебя так, что готов умереть.
Он говорил, а я стояла и слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, живое, бесстыдное — то, что я прятала за ненавистью, за страхом, за побегом. Оно расправляло плечи, поднимало голову, требовало выхода.
— А если я не хочу уходить? — спросила я.
— Тогда скажи "нет", — ответил он. — Скажи, и я не трону. Я уйду сам. Запрусь в кабинете и не выйду, пока ты не уедешь. Скажи, Лера.
Я не сказала.
Я стояла и смотрела на него — на его руки, сжатые в кулаки, на его губы, которые чуть дрожали, на его глаза, в которых горело что-то древнее, дикое, неуправляемое. И я знала, что если сейчас уйду — я буду жалеть об этом всю жизнь. Что если сейчас уйду — я потеряю его навсегда. Что если сейчас уйду — я докажу себе, что боюсь, а не выбираю.
Я сделала шаг.
Один шаг — и расстояние между нами исчезло. Я подняла руку, коснулась его щеки. Кожа была горячей, шершавой от щетины, живой.
— Не уходи, — прошептала я.
Он закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — я увидела, как он ломается. Как спадает последняя маска, за которой он прятал всё: боль, страх, неуверенность, эту бесконечную, слепую, почти безумную любовь.
— Лера, — выдохнул он. — Ты не представляешь, чего мне стоило не трогать тебя всё это время.
— Представляю, — ответила я. — Потому что мне стоило того же.
Он открыл глаза. В них не было ничего, кроме меня.
— Скажи "да", — попросил он.
Я не сказала. Я сделала то, что должна была сделать давно. Я встала на цыпочки и сама потянулась к нему.
Он поцеловал меня, когда мои губы были уже в сантиметре от его — будто не мог ждать ни секунды больше. Первое касание было осторожным, почти робким, как будто он боялся, что я исчезну, если нажмёт слишком сильно. Но я не исчезала. Я стояла, прижималась к нему, чувствовала, как его руки ложатся мне на талию — сначала легонько, потом крепче, как будто он проверял, позволю ли я.