Я позволила.
Я запустила пальцы в его волосы — жёсткие, чуть влажные после душа, — и притянула его ближе. Он замер на секунду, будто не поверил, что я делаю это сама, без принуждения, без страха. А потом сорвался.
Поцелуй стал глубже, жёстче, требовательнее. Он прижал меня к стене — не больно, но так, что между нами не осталось воздуха. Я чувствовала его дыхание, его сердце, которое колотилось где-то под моей ладонью, его руки, которые скользили по спине, по пояснице, сжимали ткань свитера, будто боялись, что я ускользну.
— Марк, — прошептала я в его губы.
— М? — он не отрывался, целовал уголки губ, щёки, скулы, возвращался к губам снова и снова, будто не мог насытиться.
— Я не боюсь.
— Я знаю, — ответил он, и голос его дрожал. — Я знаю. Ты самая смелая женщина, которую я встречал.
— Я не смелая. Я просто устала бояться.
Он отстранился — на миллиметр, только чтобы посмотреть мне в глаза.
— Устала бояться меня?
— Устала бояться всего, — ответила я. — Что ты сделаешь больно. Что я не справлюсь. Что я сломаюсь. Что ты уйдёшь. Что я останусь одна. Я устала, Марк.
Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу, которую я не заметила.
— Я не уйду, — сказал он. — Ты хоть убей меня — я не уйду. Я такой. Я прилипаю. Я как клещ. Ты меня не отодрать.
Я невольно улыбнулась сквозь слёзы.
— Романтик.
— Я другой любви не умею, — ответил он. — Но я люблю тебя. Сильно. До смерти. До того, что готов на всё. Даже отпустить, если ты скажешь.
— Я не скажу, — прошептала я.
— Что не скажешь?
— Что отпустить.
Он снова поцеловал меня — нежно, медленно, как будто мы были не в душном офисе, а где-то в другом мире, где не было прошлого, ошибок, боли. Только мы. Только этот момент. Только его губы на моих, его руки на моей спине, его дыхание, смешанное с моим.
Я не знаю, сколько мы так стояли — может быть, минуту, может быть, час. Время исчезло, растворилось, потеряло смысл. Остались только мы и эта тягучая, сладкая, почти болезненная близость, которой мы оба ждали так долго, что она стала похожа на чудо.
Потом он отстранился, прижался лбом к моему лбу. Мы стояли, смотрели друг на друга, и я видела в его глазах отражение своих — влажные, счастливые, напуганные.
— Что теперь? — спросила я.
— А что ты хочешь?
— Я не знаю.
— Я подожду, — сказал он. — Я умею.
— Я знаю, — ответила я. — Ты всегда умел ждать. А я не умела выбирать. Теперь — кажется, учусь.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой — редкой, почти детской, которая делала его некрасивое лицо почти красивым.
— Пойдём, я отвезу тебя домой, — сказал он.
— Не хочу домой.
— Куда хочешь?
— Никуда, — ответила я. — Хочу остаться здесь. С тобой.
Он сжал меня в объятиях — крепко, до хруста, до того, что я почувствовала, как бьётся его сердце где-то под рёбрами. И сказал — тихо, почти неслышно:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что дала мне шанс.
— Я не давала тебе шанса, — ответила я. — Я дала шанс себе. Быть счастливой. Или хотя бы попробовать.
— И как? Пробуешь?
— Пробую, — сказала я. И сама удивилась, что это правда.
Мы просидели в его кабинете ещё час. Не говорили — просто сидели на диване, держались за руки, смотрели в окно на ночной город. Потом он всё-таки отвёз меня домой. У подъезда поцеловал — коротко, почти целомудренно, как на первом свидании.
— Спокойной ночи, Лера.
— Спокойной ночи, Марк.
Я вышла из машины, поднялась к себе. Включила свет, подошла к окну. Он стоял внизу, смотрел на меня. Я помахала. Он помахал в ответ.
И в этот момент я поняла — я не боюсь. Не боюсь его, не боюсь себя, не боюсь того, что будет. Потому что, что бы ни случилось, мы теперь — вместе. По-настоящему. Впервые за всё время.
Я легла на кровать, накрылась одеялом. За окном всё так же падал снег, и где-то там, внизу, уезжал Марк Мирный. Человек, которого я ненавидела. Человек, которого я полюбила. Человек, с которым я, кажется, готова пройти через всё — через слежку, через ревность, через страх, через его неумение любить правильно.
Потому что, наверное, нет правильной любви. Есть просто любовь. Такая, какая есть. Наша.