— Ты серьёзно? — спросила я, кивнув на розы.
— Серьёзно, — ответил он. — Я знаю, что ты их ненавидишь. Но я не перестану их дарить. Потому что они красивые. Как ты.
Я смотрела на него, на эти розы, на свечи, на эту почти пустую квартиру, которую он купил рядом с моим домом, чтобы быть ближе. И внутри меня что-то перевернулось — не от злости, не от страха, а от той самой надежды, о которой он говорил.
— Ты невыносим, — сказала я.
— Я знаю.
Он подошёл ко мне. Остановился в шаге. Не трогал. Не торопил.
— Я знаю, что я неправильный, — сказал он. — Что я делаю всё не так. Что я должен был пригласить тебя в ресторан, подарить цветы, сказать красивые слова. Но я не умею. Я умею только так — прямо, грубо, без прикрас. Если ты хочешь уйти — уходи. Я не остановлю.
— Перестань, — сказала я. — Хватит. Хватит давать мне выбор, которого я не хочу делать.
— А чего ты хочешь?
Я не ответила. Я сделала шаг — последний, который отделял нас. Подняла руки, обхватила его лицо ладонями — щетина колола пальцы, кожа была горячей, живой. Встала на цыпочки и поцеловала.
Сама.
Без его просьбы. Без его разрешения.
Просто потому, что хотела.
Он замер на секунду — будто не поверил, будто ждал подвоха, будто боялся, что сейчас я оттолкну его и убегу. Но я не отталкивала. Я целовала его — медленно, глубоко, так, как хотела целовать все эти месяцы, когда убегала и возвращалась, ненавидела и любила.
Он ответил. Не сразу — сначала осторожно, пробуя, проверяя, не передумала ли я. Но когда мои пальцы запутались в его волосах, когда я прижалась к нему всем телом, когда я тихо застонала в его губы — он сорвался.
Он подхватил меня под бёдра, приподнял, прижал к стене. Я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как дрожат его руки, как часто бьётся сердце под моей ладонью.
— Лера, — прошептал он. — Ты уверена?
— Боже, Марк, если ты спросишь ещё раз, я уйду.
Он усмехнулся — и понёс меня в спальню.
Спальня была такой же пустой, как и остальная квартира. Только кровать, застеленная свежим бельём, и прикроватная тумбочка, на которой стояла ещё одна ваза с белыми розами.
Он поставил меня на ноги у кровати. Сам сел на край, смотрел на меня снизу вверх.
— Ты красивая, — сказал он.
— Я страшная, — ответила я. — Похудела. Волосы тусклые. Глаза красные.
— Для меня — красивая. Всегда была. Всегда будешь.
Он потянул меня за руку, усадил к себе на колени. Обнял, уткнулся носом в мою шею.
— Я так скучал, — сказал он. — Ты не представляешь.
— Представляю, — ответила я, гладя его по голове. — Я тоже скучала.
Он поднял голову. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела — благодарность, нежность, страх.
— Не бойся, — сказала я. — Я не уйду.
— Ты не можешь этого обещать.
— Могу, — ответила я. — Потому что я устала убегать. И больше не хочу.
Он поцеловал меня — нежно, почти благоговейно. Потом его руки скользнули под мой свитер, и я выдохнула, прикрыла глаза, отдаваясь этому моменту полностью, без остатка, не думая о завтра.
***
После мы лежали в темноте. Я свернулась калачиком у его груди, слушала, как бьётся сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Он гладил меня по голове, перебирал пряди, целовал в макушку.
— Не спи, — сказал он.
— Я и не сплю.
— О чём думаешь?
— О том, что мы, наверное, ненормальные.
— Ненормальные, — согласился он.
— Это не лечится?
— Не знаю, — ответил он. — Но мне кажется, если это лечить — мы перестанем быть собой.
— А кем мы будем?
— Нормальными, — усмехнулся он. — Скучными.
Я улыбнулась в его грудь.
— Ты прав. Нормальные — скучные.
Он сжал меня крепче.
— Я люблю тебя, Лера. Ты знаешь?
— Знаю.
— Ты тоже?
Я молчала. Не потому, что не хотела отвечать. Потому что слова застревали в горле, слишком тяжелые для того, чтобы их произносить вслух.
— Тоже, — прошептала я наконец.
Он выдохнул — шумно, с облегчением, будто ждал этого ответа всю жизнь.
— Спи, — сказал он.
— Не хочу спать. Боюсь, что проснусь — и это был сон.
— Не сон, — ответил он. — Я здесь. Я не исчезну.
Я закрыла глаза. В комнате было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотные шторы, рисуя на стене золотые полосы.