Мы не говорили о том, что случилось. О жалобе, о сплетнях, о том, что он прятал меня, а я злилась. Мы просто ехали — домой, к нему, в ту самую квартиру, которая за последние недели стала для меня убежищем, местом, где я могла не притворяться, не защищаться, не бояться.
Он припарковался, заглушил мотор. Несколько секунд сидел, глядя в лобовое стекло на подъезд.
— Ты голодна? — спросил он.
— Не очень.
— Я приготовлю что-нибудь.
Я удивилась. Он редко предлагал готовить — обычно мы заказывали еду или я делала что-то сама.
— Что ты умеешь? — спросила я.
— Макароны с сыром. Ещё я умею разогревать суп из холодильника.
Я невольно улыбнулась.
— Звучит как лучший ресторан в городе.
Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую я уже начинала любить, и вышел из машины.
***
На кухне он включил свет, поставил кастрюлю с водой на плиту, достал пачку макарон и тёрку для сыра. Я села на табуретку, смотрела, как он двигается по кухне — неуверенно, непривычно, как человек, который не привык готовить, но старается.
— Ты смотришь на меня, — сказал он, не оборачиваясь.
— А ты на меня нет, — ответила я.
— Боюсь, что если посмотрю — сгорит ужин.
— Пусть горит. Мне важно другое.
Он повернулся. В его глазах была усталость — глубокая, почти физическая, будто последние дни выжали из него все силы. Но было в них и что-то ещё — тёплое, живое, настоящее.
— Что тебе важно, Лера?
— Чтобы ты смотрел на меня, — сказала я. — А не в сторону. Чтобы ты был рядом, когда мне плохо. А не прятался в кабинете и не решал за меня, что лучше.
— Я не прятался.
— Прятался. Ты отправил меня домой, чтобы меня не трогали. Но ты не спросил, чего хочу я.
Он подошёл, сел напротив, взял мою руку.
— А чего хочешь ты?
— Я хочу, чтобы мы были вместе. Не в тайне. Не наполовину. А по-настоящему. Чтобы я могла прийти в офис и не бояться, что кто-то скажет гадость за спиной. Чтобы ты мог обнять меня при всех и не думать о том, что подумают другие.
— Я могу, — сказал он. — Я всегда мог. Я просто…
— Что?
Он помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Я боялся, что если буду рядом — сделаю только хуже. Что моя репутация навредит тебе ещё больше. Что тебя не будут воспринимать как профессионала. Будут думать, что ты — моя игрушка.
— А я и есть твоя игрушка? — спросила я. Голос дрожал.
Он поднял голову, посмотрел мне в глаза.
— Ты — моя жизнь. Моя женщина. Моё всё. И если для кого-то это звучит как «игрушка», мне плевать. Но тебе, я знаю, не плевать. Поэтому я пытался защитить.
— Ты защищал не меня, — сказала я. — Ты защищал себя. От страха, что я уйду.
Он хотел возразить, но я не дала.
— Я знаю тебя, Марк. Я знаю, что ты боишься. Боишься, что не справишься. Что сделаешь мне больно. Что я уйду, и это будет твоя вина. Боишься, потому что любишь. А любовь для тебя — это всегда риск потерять.
Он молчал. Не отводил взгляд, но и не говорил ничего. Только сжал мою руку сильнее.
— Я боюсь, — сказал он наконец. — Я боюсь каждый день, когда ты уходишь на работу. Каждую ночь, когда ты засыпаешь рядом, а я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты здесь. Что ты выбрала меня. Что ты не ушла после всего, что я сделал.
— Не ушла, — ответила я. — И не уйду. Но если ты будешь прятать меня при каждом кризисе, я не знаю, что будет.
Он встал, обнял меня, прижал к себе. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, как у загнанного зверя.
— Я не умею правильно, — сказал он в мои волосы. — Я не умею быть мягким, и чутким, и понимающим. Я умею только держать. И защищать. Даже когда это выглядит как желание запереть.
— Не надо меня запирать, — прошептала я. — Надо быть рядом. Просто рядом.
— Я попробую, — сказал он. — Я буду стараться. Я хочу быть тем, кто тебе нужен.
— Ты уже тот, — ответила я. — Ты просто не знаешь этого.
Он отстранился, провёл пальцами по моим щекам, убрал волосы с лица.
— Я люблю тебя, Лера. Знаешь?
— Знаю.
— А ты?
Я смотрела на него — на его серые глаза, в которых не было ни холода, ни стали, только нежность и страх. И понимала — он не изменится. Он никогда не станет нормальным, уютным, безопасным. Но он будет рядом. Он будет бороться. Он будет учиться.
— Я люблю тебя, — сказала я. — Даже когда ты идиот. Даже когда ты прячешь меня. Даже когда боишься.
Он улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он забывал быть сильным.