Я смотрела на него.
— Ты боишься? — спросил он.
— Да, — честно ответила я.
— Я тоже.
Я не поверила.
— Ты? Боишься своих родителей?
— Боюсь не их, — ответил он. — Боюсь, что ты испугаешься и уйдёшь. Что ты решишь, что моя семья — это слишком тяжело для тебя. Что ты не захочешь в это ввязываться.
— Я уже ввязалась, — сказала я. — Когда согласилась на тот день. Когда не ушла после слежки. Когда вернулась в офис, зная, что обо мне говорят.
— Это другое, — сказал он. — Это ты и я. А родители — это… это другой уровень. Это моё прошлое. То, что я не могу изменить. То, что всегда будет со мной.
Я молчала. Потом кивнула.
— Хорошо, — сказала я. — Поехали.
***
Мы поехали в Москву в субботу утром.
Он вёл машину, я сидела рядом и смотрела в окно на серое небо, на поля, покрытые снегом, на редкие деревья, которые мелькали за стеклом. В машине было тепло, пахло кофе и его парфюмом. Мы почти не говорили — только иногда он спрашивал, не замёрзла ли я, не хочу ли остановиться перекусить. Я качала головой и возвращалась к своим мыслям.
Я думала о том вечере — о том ужине, когда я сидела за столом и рассказывала его родителям правду. О том, как бледнела его мать. О том, как сжимал подлокотники кресла отец. О том, как Кира смотрела на меня с ненавистью. И о том, как Марк стоял у двери, слушал всё это и не оправдывался.
Что изменилось с тех пор? Всё. И ничего. Я больше не была его пленницей. Я была его женщиной. Но дом, в который мы ехали, был тем же. И люди, которые нас ждали, были теми же.
— Боишься? — спросил он, когда мы съехали с трассы и повернули в сторону коттеджного посёлка.
— Нет, — соврала я.
Он усмехнулся.
— Врёшь.
— Да, — сказала я. — Боюсь. Очень.
— Не бойся, — ответил он. — Я рядом.
***
Дом встретил нас запахом хвои и дыма из трубы.
Ворота были открыты, будто нас ждали. Марк припарковался, заглушил мотор. Несколько секунд сидел, глядя на входную дверь.
— Готова? — спросил он.
— Нет.
— Я тоже.
Он вышел из машины, обошёл её, открыл мне дверь. Подал руку. Я взяла, и мы пошли к крыльцу.
Она открыла сама. Олеся Викторовна — мать Марка — стояла на пороге, в простом вязаном свитере и мягких домашних брюках, и смотрела на меня. В её глазах не было ни холода, ни осуждения. Только усталость и что-то ещё — похожее на надежду.
— Здравствуй, Лера, — сказала она.
— Здравствуйте, — ответила я.
Она шагнула ко мне и обняла. Крепко, по-женски, так, как обнимают не чужих.
— Проходите, — сказала она, отстранившись. — Муж на кухне, чайник уже закипел.
Марк взял меня за руку, и мы вошли.
Геннадий Алексеевич сидел за столом, читал газету. Поднял голову, когда мы вошли. Посмотрел на меня — долго, пристально, так, что я почувствовала, как вспотела ладонь, которую держал Марк.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуйте, — ответила я.
Он кивнул, отложил газету.
— Садитесь. Рассказывайте.
Мы сели. Марк не отпустил мою руку.
Олеся Викторовна разливала чай, ставила на стол печенье, варенье, какие-то домашние пироги. Я смотрела на её руки — тонкие, с аккуратным маникюром, с обручальным кольцом, которое сидело на пальце так плотно, будто вросло в кожу.
— Ты не ешь, — сказала она, заметив, что я не притронулась к угощению.
— Спасибо, не хочется, — ответила я.
— Волнуешься?
— Да.
Она улыбнулась — мягко, с каким-то старческим, уже усталым пониманием.
— Не надо. Я не кусаюсь. И муж тоже. У нас уже был тот вечер. Давай сделаем вид, что его не было. Хорошо?
Я посмотрела на Марка. Он кивнул.
— Хорошо, — сказала я.
Мы говорили о разном. О том, как я учусь, о том, как работаю в отеле Марка, о том, как Питер отличается от Москвы. Олеся Викторовна слушала внимательно, задавала вопросы, иногда улыбалась. Геннадий Алексеевич молчал, пил чай, смотрел на меня — не враждебно, но изучающе.
— Ты не похожа на тех девушек, — сказал он наконец.
— На каких? — спросила я.
— Которых он приводил раньше.
— Он никого не приводил раньше, — вставила Олеся Викторовна. — Это первый раз.
Я удивилась. Посмотрела на Марка. Он сидел с каменным лицом, но я заметила, как напряглись его плечи.
— Правда? — спросила я.
— Правда, — ответил он. — Я не считал нужным знакомить родителей с женщинами, которые были на один раз.
— А со мной?
Он повернулся ко мне. В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.