— С тобой не на один раз, — сказал он. — С тобой — навсегда.
В комнате стало тихо. Олеся Викторовна опустила взгляд в чашку, Геннадий Алексеевич отвернулся к окну. А я сидела и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное.
— Я только одного боюсь, — сказала вдруг Олеся Викторовна.
Мы повернулись к ней.
— Ты не бойся ничего, мама, — сказал Марк.
— А я боюсь, — она подняла на него глаза. — Боюсь, что ты снова запрёшь её. Не в квартире — в своих чувствах. В своей ревности. В своём желании контролировать. Ты умеешь любить, Марк. Но ты не умеешь отпускать. И это страшно.
— Она сама ко мне пришла, — ответил он. — Я не заставлял.
— Знаю, — Олеся Викторовна перевела взгляд на меня. — Я знаю. Я вижу, как она на тебя смотрит. И как ты на неё. Но привычки — они сильные. И я боюсь, что ты сделаешь ей больно.
— Не сделаю, — сказал он.
— Постарайся, — ответила мать. — Потому что таких женщин, как она, больше нет. И ты это знаешь.
Она встала, подошла ко мне, обняла.
— Ты ему нужна, — сказала она шёпотом. — Не как вещь. Как воздух. И ты ему нужна правильная — не сломанная, не запуганная. Не дай ему себя сломать.
— Не дам, — ответила я.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она отстранилась, посмотрела на Марка.
— Ты слышал?
— Слышал, — ответил он.
— Будешь беречь?
— Буду.
Она вздохнула и села на место.
— Вот и хорошо, — сказала она. — А теперь давайте есть пирог, пока не остыл.
***
Мы уехали вечером.
Геннадий Алексеевич пожал мне руку на прощание — крепко, по-мужски.
— Держись, — сказал он. — Он непростой.
— Знаю, — ответила я.
— Ты ему под стать.
Он улыбнулся — впервые за весь день — и ушёл в дом.
Мы уехали вечером.
Геннадий Алексеевич пожал мне руку на прощание — крепко, по-мужски.
— Держись, — сказал он. — Он непростой.
— Знаю, — ответила я.
— Ты ему под стать.
Он улыбнулся — впервые за весь день — и ушёл в дом.
Мы сели в машину. Марк завёл мотор, выехал за ворота. Всю дорогу до Питера мы молчали.
— Ты как? — спросил он, когда мы уже подъезжали к городу.
— Устала, — ответила я. — Но хорошо. Твоя мама…
— Что — моя мама?
— Она боится за меня. За тебя. За нас.
— Она всегда боится, — сказал он. — Это её забота так проявляется.
— Нет, — ответила я. — Она любит тебя. Поэтому боится. Как и я.
Он посмотрел на меня.
— Ты боишься меня?
— Боюсь не тебя, — сказала я. — Боюсь, что ты не справишься со своей ревностью. Что ты запрешь меня снова. Не в квартире — в своей любви. Что я перестану быть собой, а стану твоей тенью.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я не хочу твою тень. Я хочу тебя. Такую, какая ты есть. Злую, упрямую, живую.
— Постарайся не забыть это, — ответила я.
— Постараюсь.
Он взял меня за руку, и мы снова замолчали. За окном темнело, снег падал крупными хлопьями, и дворники мерно скрипели по стеклу.
Я смотрела на огни Питера и думала о его матери, о её словах, о том, как я обещала не дать себя сломать. А ещё я думала о деньгах.
Тех самых, которые перевёл мне Геннадий Алексеевич после развода. С сообщением: «Это не плата. Это помощь. Ты заслужила право начать сначала».
Они лежали на отдельной карте в питерском банке. Я не трогала их. Ни копейки. Даже когда было трудно. Даже когда хотелось купить себе что-то красивое или просто поесть нормально, а не гречку с сосисками. Я не трогала.
Потому что эти деньги были не для жизни. Они были для побега.
Страховка. Чёрный ход. Возможность в любой момент встать, взять сумку и уйти, не оглядываясь. Не потому, что я планировала уйти. А потому, что я боялась остаться без выбора. Снова. Как в московской квартире, где у меня не было ничего — ни ключей, ни телефона, ни денег. Только он.
Теперь у меня был выбор. И я держала его на этой карте, как таблетку нитроглицерина под языком. На всякий случай. Если вдруг.
— О чём думаешь? — спросил Марк.
Я повернулась к нему. Его профиль освещался светом приборной панели — резкий, красивый, опасный.
— О деньгах твоего отца, — ответила я честно.
Он не удивился.
— Ты их не потратила.
— Откуда ты знаешь?
— Я проверял, — сказал он. Без стыда. Без оправданий. — Не трогал их, не переводил. Просто смотрел. Они лежали нетронутыми с первого дня.
— Я не хотела их тратить.
— На что ты их держишь?
— На случай, если придётся уйти, — ответила я. — Чтобы уйти было не страшно.
Он сжал руль. Не сильно — я заметила это только потому, что знала его руки.
— Ты всё ещё хочешь уйти?
— Не хочу, — сказала я. — Но я должна знать, что могу. Иначе я снова стану заложницей. Только уже не в твоей квартире, а в твоей любви.