— С тех пор, как мы что?
— С тех пор, как мы стали мы, — ответил он.
Я смотрела на него. На его руки, сжимающие кружку, на его лицо — спокойное, но я знала: внутри он волнуется. Боится, что откажу. Боится, что скажу «нет» — не потому, что не хочу, а потому, что боюсь.
— Я не зову тебя замуж, — сказал он. — Я не надеваю кольца, свидетелей, белого платья. Я прошу тебя быть рядом. Всегда. Не на расстоянии…
— А с чемоданом на случай побега? — перебила его пламенную речь.
Он помолчал.
— Чемодан можешь оставить, — сказал он. — Я не буду его трогать. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в ловушке. Я хочу, чтобы ты была здесь, потому что выбираешь. Каждый день.
— А если я однажды выберу не тебя?
Его лицо не изменилось, но я заметила, как напряглись челюсти.
— Тогда ты уйдёшь, — сказал он. — А я останусь. Буду ждать. Пока ты не выберешь снова.
— А если не выберу?
— Выберешь, — ответил он. — Ты всегда выбираешь меня. Даже когда уходишь.
Я молчала. Смотрела в окно на серое утро, на снег, который падал крупными хлопьями, на чаек, которые кружили над замёрзшей Невой.
— Хорошо, — сказала я. — Я перееду.
Он выдохнул — шумно, будто не дышал все эти секунды.
Но не улыбнулся. Только взял меня за руку и сжал — крепко, до боли, до хруста.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответила я. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. Потому что без тебя мне хуже.
— Знаю, — сказал он. — Поэтому я и не боюсь.
***
В субботу мы поехали забирать мои вещи из коммуналки.
Тётя Зина стояла в дверях своей каморки, смотрела на Марка, который заносил коробки в машину, и качала головой.
— Этот, что ли, тот самый? — спросила она.
— Тот самый, — ответила я.
— Опасный.
— Опасный, — согласилась я.
— Ты его боишься?
Я посмотрела на Марка — он ставил коробку в багажник, поправил куртку, поднял голову. Наши взгляды встретились. Он улыбнулся — той редкой, почти детской улыбкой, которая появлялась только тогда, когда он забывал быть сильным.
— Нет, — ответила я. — Не боюсь.
— А зря, — сказала тётя Зина. — Такие, как он, любят — до смерти. И ревнуют — до убийства.
— Знаю, — ответила я. — Но он мой. И я его.
Тётя Зина вздохнула, перекрестила меня — по старушечьей привычке — и ушла в свою каморку.
Марк подошёл, обнял меня за талию.
— О чём говорили? — спросил он.
— Что ты опасный.
— Это правда.
— Что ты ревнуешь до убийства.
— И это правда, — он поцеловал меня в висок. — Но я не сделаю тебе больно. Никогда.
— Знаю, — ответила я. — Поэтому я с тобой.
Он сжал меня крепче, и мы поехали домой. Его дом. Теперь — наш.
***
Вечером мы разбирали коробки.
Я доставала свитера, джинсы, книги, какие-то мелочи — и не знала, куда это всё класть. У него было мало места — он не любил вещи, не любил беспорядок, не любил ничего лишнего.
— Ты не помещаешься, — сказал он, глядя на мои пожитки.
— Это ты не помещаешься, — ответила я. — У тебя пустые полки. Боишься, что я заполню их своим хламом?
— Боюсь, — сказал он серьёзно. — Что привыкну. Что мне понравится. Что я стану мягким.
— А это плохо?
— Я не умею быть мягким, — ответил он. — Я умею только жёстким. Но с тобой… с тобой я становлюсь другим. И это пугает.
Я подошла, обняла его.
— Не бойся, — сказала я. — Я не сделаю тебе больно.
Он усмехнулся.
— Это моя фраза.
— Теперь моя.
Он поцеловал меня — долго, медленно, как будто у нас была целая вечность.
И, наверное, так оно и было.
***
Мы гуляли по набережной в воскресенье вечером.
Снег падал крупными хлопьями, фонари горели жёлтым, и Нева была покрыта льдом — серым, неровным, но красивым по-своему. Мы шли медленно, держась за руки, и молчали.
— Лера, — сказал он.
— М?
— Ты боишься?
— Чего?
— Что это закончится. Что я испугаюсь. Что ты испугаешься.
Я остановилась, повернулась к нему.
— Я боялась, — сказала я. — Долго. Всё время, с того самого дня, когда ударила тебя дверью по лицу. Я боялась тебя, боялась себя, боялась того, что между нами. А теперь…
— А теперь?
— А теперь я устала бояться, — ответила я. — Я выбрала тебя. Не из страха. Не из выгоды. А потому что без тебя пусто. И с тобой — иногда страшно, иногда больно, иногда невыносимо. Но не пусто.
Он смотрел на меня. Снег падал на его волосы, на ресницы, таял на губах.
— Ты всё ещё ревнуешь? — спросила я.
— До зубовного скрежета, — ответил он.
— И следишь?