На какое-то мгновение ей показалось, что он только что снял его со стены, желая рассмотреть поближе, поскольку, как и всякий мужчина, наверняка интересовался подобными вещами. Ее отец тоже повесил на стену в холле старый немецкий штык, и это была, пожалуй, единственная вещь в доме, с которой им с мамой не приходилось по очереди стирать пыль.
Но Филип даже не смотрел на меч — он смотрел на нее.
— Какие проблемы? — прошептал он.
— Да вот не знаю, разгорится ли, — пробормотала она.
— Разгорится, малышка, — мягко произнес он, — и еще долго-долго будет согревать тебя.
— Бедняжка, бедняжка, — произнесла она, словно речь шла о каком-то совершенно другом человеке.
РОБЕРТ БЛОХ
«Топором малышка Сью…»
Люди говорят, что все ужасные вещи происходят исключительно в полночь и порождают их шепоты ночных сновидений. Возможно, с кем-то так оно и было, хотя ко мне в дом ужас пришел в разгар дня, и о его появлении меня известил самый что ни на есть обычный и прозаичный телефонный звонок.
Все утро я просидел у себя в офисе, глядя на петлявшую между холмами пыльную дорогу. Прямо перед моим утомленным взором она то сворачивалась в кольца, то извивалась в обманчивых лучах подрагивающего солнечного света. Впрочем, в тот раз меня предавали не только органы зрения: казалось, что все мое сознание заполнили зной и безмолвие. Я испытывал смутное беспокойство, раздражение и терзался непонятными, совершенно беспочвенными страхами.
Пронзительный телефонный звонок словно выкристаллизовал мои опасения, выстроив их в прямую, острую как лезвие линию.
Влажной от пота ладонью я снял трубку, она казалось, была налита свинцовой тяжестью. Откуда-то из глубины донесшийся голос обдал меня холодом — леденящим холодом страха. Слова словно застывали на лету.
— Джим — приезжай… помоги мне!
Вот и все. В трубке щелкнуло прежде, чем я успел что-либо ответить. Аппарат соскользнул со стола, когда я вскочил и бросился к двери.
Разумеется, это был голос Аниты.
Тот самый голос, который заставил меня броситься к машине, а затем мчаться по пустынной, раскаленной от знойного солнца дороге в направлении приютившегося в глубине между холмами старого дома.
Что-то там случилось. Впрочем, не могло не случиться — раньше или позже. Я это чувствовал, и сейчас проклинал себя За то, что в свое время не настоял на единственно правильном решении. Еще несколько недель назад нам с Анитой надо было сбежать.
Мне следовало тогда набраться смелости и вырвать ее из той атмосферы фолкнеровской мелодрамы; ведь я же знал, что мне хватило бы для этого сил. Если бы я смог тогда поверить во все происходящее…
Мне же временами все это казалось невероятным. Хуже того — нереальным.
В этой усыпанной холмами местности никогда не было домов, населенных привидениями. И все же Анита жила именно в таком доме.
Не существует на свете изможденных, фанатичных стариков, днями и ночами склонявшихся в раздумьях над всевозможными черными книгами; не бывает и «колдовских докторов», при появлении которых все их соседи в страхе разбегаются в разные стороны. И все же дядя Аниты, Гидеон Годфри, был именно таким человеком.
В наше время девушек в юном возрасте невозможно заставить сидеть в четырех стенах; им нельзя запретить выходить из дома, любить и выходить замуж за того, кого они сами себе выберут. И все же ее дядя запретил наш брак, а саму Аниту посадил под замок.
Я уже сказал, это была чистейшей воды мелодрама.
Раздумывая над сложившейся ситуацией, я не мог избавиться от ощущения, что разыгрывается какая-то нелепая, невероятная пьеса, хотя, как только я оказывался с Анитой, смеяться мне уже не хотелось.
Слушая рассказы Аниты про своего дядю, я невольно начинал верить ей. Разумеется, не в том, что этот человек обладал какой-то сверхъестественной силой; просто я понимал, что он настойчиво и к тому же весьма хитроумно доводит девушку до помешательства.
Подобные вещи вполне укладываются в человеческом сознании, вызывая отвращение, но оставаясь реальностью.
Существовал фонд опеки, и Гидеон Годфри являлся официальным опекуном Аниты, содержа ее в своем громадном, обветшалом доме и обращаясь с ней как Господь на душу положит. Ему вполне могло взбрести в голову терзать ее воображение посредством своих диких историй и загадочных повествований.
Анита все мне рассказывала: о запертых наверху комнатах, в которых старик сутками просиживал над припрятанными там старинными, заплесневелыми книгами, что-то бормоча себе под нос; о его вражде с жившими по-соседству фермерами; о той порче, которую, по его же словам, насылал на их скот и урожай.
Знал я и содержание ее сновидений. По ночам к ней в спальню проникало что-то черное; черное и незамысловатое, что-то вроде небольшого клубочка тумана, но со щупальцами, который, однако, можно было ощутить как нечто вполне реальное и осязаемое. У него было если и не лицо как таковое, то отдельные черты лица, и голос, исторгаемый из несуществующей глотки. Говорил он всегда шепотом.
И вот так, нашептывая, этот голос словно бы ласкал ее. Она отчаянно сопротивлялась, отбиваясь от этих обволакивающих, черных щупалец, скользивших по ее лицу и телу; старалась набраться сил, чтобы закричать и тем самым рассеять призрачное наваждение, сразу вслед за которым наступал спасительный сон.
Анита даже придумала название для этой черной твари.
Она называла его демоном.
В старинных трактатах по колдовству, где упоминаются демоны, под ними подразумевается некий злой дух, который по ночам посещает женщин. Черный посланец сатаны-искусителя, похотливый, властвующий над нашими кошмарами призрак.
Я слышал о демонах из легенд. Анита же столкнулась с ним воочию, в реальной жизни.
Анита росла худенькой, бледной девушкой, причем для меня лично в этом не было ничего необычного, а тем более волшебного — одно лишь пребывание в этом сумрачном старом доме могло объяснить абсолютно все. Прибавьте к этому садистскую практику Гидеона Годфри со всеми его зловещими намеками, а также изматывающую атмосферу всепроникающего страха, поселившегося в ее сновидениях, и печальный результат будет налицо.
Однако я проявил слабость — я не настоял на своем. Если на то пошло, я даже не располагал неопровержимыми доказательствами того, что Годфри занимается всеми этими чудовищными махинациями, тогда как любая попытка с моей стороны предать дело огласке неизбежно закончилась бы для Аниты, но отнюдь не для старика, заточением в психиатрическую лечебницу.
При этом я где-то в глубине души чувствовал, что со временем мне все же удастся, не прибегая к крайним мерам, вызволить Аниту из плена этого старца.
Теперь же получалось, что времени у меня не осталось.
Что-то произошло…
Клубы пыли взметнулись из-под колес машины, когда я свернул в направлении притулившегося к склону холма дома под полуразвалившейся двускатной крышей. Сквозь подрагивающее марево летнего зноя я увидел крыльцо с осыпающейся по бокам штукатуркой.
Проехав вдоль дома, я отыскал удобное местечко рядом с сараем и другими вспомогательными постройками и заглушил мотор.
Ни чье лицо не промелькнуло за раскрытыми окнами, и я не услышал ни малейшего шума, пока взбегал по ступенькам крыльца, на мгновение задержавшись перед распахнутой дверью. Я переступил порог. Небольшой холл утопал в полумраке. Так и не постучав, я вошел в дом и повернул в сторону гостиной.