— Нет, — говорит он. — Больше этого все равно не скажешь. Невозможно. — Он держит кассету в руках и смотрит на нее рассеянным взглядом, словно взгляд его проникает назад, в прошлое.
— Сколько я должен? — спрашивает он и сам фыркает, осознав иронию вопроса.
Она вынимает из заднего кармана своих кожаных штанов прямоугольный листок бумаги и передает ему, и он разворачивает его, и делает несколько шагов назад, к столу, одному из которых составлен бар, и вынимает из кармана пиджака чековую книжку и ручку, и склоняется над столом, чтобы выписать чек.
— …поэтому я с удовольствием передаю слово мистеру Энтони Дельгарно, компания которого столь щедро спонсирует наш конкурс, дабы он сказал с этой трибуны несколько слов о перспективах автомобилизации грядущей республики.
Услышав, как Абсолютный Рекс приглашает его выйти и связать свою автомобильную марку с новым флагом грядущей республики, и поведать нам об эмалево-хромированном будущем всех нас, австралийцев, если мы будем и дальше эксплуатировать рабский труд Третьего Мира в сочетании с нашим старым добрым Австралийским Ноу-Хау, Два-То-Тони Дельгарно отрывается от стола, на котором выписывал чек, и поднимает руки над головой, при этом в одной руке он держит авторучку, а в другой — чековую книжку и видеокассету, на торце которой написано ДеЛьГАрНо. Он машет ими в воздухе — резко, словно адвокат в кино, предъявляющий присяжным решающую улику. Он медленно встряхивает головой. Лицо его застыло как камень. Брови нахмурены. Зубы крепко стиснуты. Губы сжались в тончайшую бесцветную линию. Никогда и никому не показывай свою боль.
Он смотрит на Абсолютного Рекса и машет ему этими тремя предметами, словно тот, Абсолютный Рекс, видел все это в мире искусств, и видел все это в мире литературы, и видел все это в своем судебном мире, и прекрасно знает, что означают эти ручка, и чековая книжка, и кассета. Вся толпа удивленно смотрит на него, отказывающегося подняться на трибуну и выполнить то, чего требует от него положение главного спонсора.
Он мотает своим окаменевшим лицом и машет в воздухе ручкой, чековой книжкой и кассетой. Типа, я не могу подняться на трибуну, это совершенно невозможно. Вот, смотрите, храм моей жизни превратился в лес рушащихся колонн. Вот, смотрите, чековая книжка, ручка, видеокассета.
Толпа никак не может взять в толк, почему руководитель среднего звена главного спонсора отказывается подняться на трибуну. Но это возбуждает ее любопытство. Все чувствуют, что здесь, в Комитете, что-то пошло наперекосяк. Они переводят взгляды с руководителя среднего звена на Абсолютного Рекса и обратно. Туда-сюда, туда-сюда. Кое-кто из фотографов спохватывается и поднимает камеру.
Абсолютный Рекс держит свои очки-полумесяцы перед лицом и выгибает бровь, глядя через весь После-какой-мать-вашу-военный зал.
— Нет, Тони? Нет? — спрашивает он. — Тебе нужно еще пару минут? Что ж, если тебе нужно еще пару минут, я могу припомнить еще пару историй из моих приключений антипода в стране-матери. — Два-То-Тони Дельгарно продолжает хмуриться и упрямо мотать головой и уликами катастрофы. Похоже, он просто не знает, что еще можно делать.
— О’кей. Нет так нет. Прошу прощения, леди и джентльмены, у нас тут неожиданный оборот. У мистера Дельгарно явно другие дела. Смотреть видео, — говорит Абсолютный Рекс своим тоном «а-ну-попробуй-трахни-меня». Он улыбается улыбкой, под которой все видят плохо спрятанную ярость. — Надеюсь, это твое видео отвечает требованиям цензуры, Тони. Не какая-нибудь гадость для просмотра только взрослыми. — Он деланно смеется.
И когда тот смеется, Два-То-Тони сникает, словно постарев. «Только „Броудмедоуз“, — шепчет он. — Только „Броудмедоуз“». И его окаменевшее лицо начинает обвисать — уголки рта и уголки глаз. Лоб морщится, из глаз струятся слезы, и руки падают по бокам, и плечи сутулятся под пиджаком в мелкую крапчатую полоску, словно он сразу превратился в разбитого горем старика. И вся сбитая с толку толпа, переводившая взгляд с одного видного лица на другое и обратно, вдруг стихает и смотрит уже только на Два-То-Тони Дельгарно, превращающегося в разбитого старика.
На самом-то деле он плачет так скупо, как плачут только мужчины. Только слезы и сутулость. Но зачарованная толпа усиливает эффект. Мы все делаем с ним это. Глядя на него и подстегивая его горе. На сколько лет он состарится? Уж не получим ли мы прямо здесь и сейчас поздравительного письма от Королевы по поводу самого быстро состарившегося долгожителя? Уж не рухнет ли он на паркетный пол После-какой-мать-вашу-военного зала? И не умрет ли здесь, превратившись в гнусное, булькающее, чернеющее, зловонное месиво внутри этого костюма в мелкую крапчатую полоску, из которого нам под ноги потечет темная жижа, а мы будем глазеть на это, брезгливо зажимая носы?