Впрочем, горе не то чтобы совсем уж старит его. Так, ненамного больше восьмидесяти. Он продолжает стоять так, словно гравитация гнет его к земле втрое сильнее, чем нас, остальных, и беззвучно плачет, пока камеры приглашенных телекомпаний и второразрядные знаменитости смотрят на него.
Обыкновенно чужое несчастье для меня — загадка, от которой я стараюсь держаться подальше, только пожимая плечами, пока другие добрые души протискиваются вперед помочь. Но здесь, рядом с превратившимся в старика Два-То-Тони Дельгарно, я вдруг сам превращаюсь в того, кто спешит вперед. Возможно, потому, что моя любимая пропала без вести в зоне военных действий и только голос ее преследует меня с каждым звонком моего мобильника. Я делаю шаг к нему, и вынимаю у него из рук эти три предмета, и отрываю чек, который он выписал Роз Уиньелл, и отдаю этот чек ей.
— Мне очень жаль, — говорит она, принимая чек. Я только пожимаю плечами.
— Классная работа, — говорю я ей. — Идеальная арена, для того чтобы обосрать чужую жизнь.
— Эй, — говорит она. — Не стреляйте в вестника, дружок. — Она снова тычет пальцами себе в декольте, обозначая вестника.
Я беру его за руку и говорю громко, словно будя спящего: «Эй, Тони. Пошли отсюда куда-нибудь, где можно выпить. В какой-нибудь темный кабак для заик и черномазых».
Я вывожу его из После-какой-мать-вашу-военного зала, и мы на лифте спускаемся в вестибюль. Мы выходим на стоянку, и я подвожу его к «КОЗИНС И КОМПАНИИ», и говорю: «Мой рыдван. Залезайте». И он забирается внутрь, баюкая кассету на коленях, словно это хрупкая драгоценность.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Порнуха от души
Он больше не плачет. Он слепо смотрит вперед на то, что высвечивают ему фары «КОЗИНС И КОМПАНИИ». То есть в основном на одиноко стоящие коттеджи, и автостоянки, и Порт-Мельбурнские станции автосервиса, обещающие наличные за старые автомобили и услуги механиков высшего разряда в любое время дня и ночи. Я останавливаю машину неподалеку от Киминой квартиры, перед «Терминусом», и говорю ему: «Выпьем здесь. Здесь обычно тихо». Он только кивает.
«Терминус» — кабак девяностых годов для страдающих раздвоением личности. Главный бар остался почти таким же, каким был всегда, за исключением того, что теперь здесь, перед девяностосантиметровым экраном круглые сутки торчат любители бегов и скачек со всех окрестных рабочих кварталов, чтобы поболеть, потрепаться о том о сем, и тут же сделать ставки на тотализаторе.
Я суюсь в бар и тут же передумываю заходить. Докеры бастуют и пьют горькую. На этот час они допились уже до состояния, когда любой забредший в их компанию мигом становится либо другом до гроба, либо заклятым врагом. При этом данному другу до гроба либо заклятому врагу придется или весь вечер терпеть их объятия и поцелуи взасос, или драться с ними на улице.
Поэтому мы заходим за угол, в бистро, которое переименовали в «У Боцмана» и обстановку которого поменяли с целью, как говорит его владелец, заманить молодых выскочек и прочих подобных, перебравшихся жить в Порт, но пьющих пока где-то в других местах.
У Боцмана стены увешаны крупными фото военных кораблей, пробивающихся сквозь штормовые волны, — и растения в кадках, потому что Уэлши, владелец, служил младшим офицером во флоте, а его жена Дорин была раньше замужем за его бывшим капитаном и не сохранила с тех пор никаких добрых воспоминаний ни о флоте, ни о флотском персонале. Поэтому она старательно заслоняет фотографии судов пальмами и фикусами в кадках, в результате чего бистро напоминает битву при Мидуэе, перенесенную в тропические джунгли.
Помимо нас у Боцмана сидят еще четыре пары. Я притормаживаю у столика и говорю Тони, чтобы он занимал место, потому что здесь угощаю я, а потом подхожу к стойке, говорю «Привет» Уэлши и заказываю две кружки. Тони сидит за столом. Он захватил кассету с собой и водит вокруг нее пальцем по накрахмаленной скатерти. Прямо над его головой мелькают на экране бега в Банбери, Западная Австралия. Бесшумный табун лошадей изо всех сил старается не сорваться в галоп под ударами хлыстов.
Возвращаясь к столику, я задерживаюсь у нового музыкального автомата — стилизованного под пятидесятые «Вурлитцера», под прозрачной лицевой панелью которого медленно всплывают вверх цепочки голубых пузырьков. Но мне не удается найти ни одной песни, которая не напоминала бы, что любовь всякий раз сильнее невзгод. От кнопки А1 и до кнопки Z26 эта машина просвещает вас насчет неизбежности победы любви над дерьмом. Что, учитывая то, как он сидит, водя пальцем вокруг кассеты, кажется мне не слишком уместным. Поэтому я сую монету обратно в карман.