Светлоокая Ритиэль, в чьих глазах можно раствориться навсегда; стеснительная внешне Голидэль в глубине души была такая разнообразная, что с каждым новым моим визитом загадок в ней лишь прибавлялось; звонкоголосая Сатибиэль, чей смех, словно озорной ручеёк, разливался по округе; ласковая Эналириэль скрывала в себе воинственную натуру; озорная Имиэль не умела скрывать своих чувств, а потому они даже вшестером чуть было не рассорились из-за того, что она сказала, будто бы станет моей женой; и, конечно же, самая младшая из них – Дориадэль, умела плести прекрасные венки, истинные украшения для моей головы… Такие разные при жизни, сейчас никого из них нельзя было различить. Все они были только лишь грудами изуродованных тел. Замолкли весёлые голоса моих возлюбленных сестёр – на их месте только тишь. А мягкий аромат их особого отвара сменился нестерпимым смрадом. Тенистая деревушка обратилась мрачными развалинами, так что один только её вид убивал во мне всё прекрасное и доброе, оставляя только лишь гибельную пустоту. Да настолько глубокую и беспросветную, что хотелось лечь рядом с моими подругами и погибнуть.
Это настолько подхватило меня, что моих собственных сил не хватало, чтобы пережить такую трагическую потерю. И вновь я прибегнул к моей спасительной песенке.
Когда на сердце грусть, печаль
И жить совсем уж не охота,
В этот момент зарево начало рождаться на западе, разгоняя сумрак.
Когда с тоской взираешь в даль
И тьма карает взор жестоко,
Когда свет касался чего-то, оно оживало: дерево, постройка, эльф.
Когда один ты или брошен,
Когда не видишь добрый путь
И вот, я уже стою посреди Силалидара, наполненного далрами.
И вынимаешь меч из ножен,
Чтобы им себя проткнуть,
И тут голоса моих подруг начинают поддерживать моё пение:
Ты иди в Долину плача,
Где сёстры горестно стоят.
Вон светлоокая Ритиэль.
К ним принеси своё несчастье -
Они излечат скверны яд.
Вон стеснительная Голидэль.
Но средь них есть тёмный дар,
Что заслужили я и ты.
Звучит звонкий голос Сатибиэль:
Он в сердце разожжёт пожар,
Оживут завядшие цветы.
Озорная Имиэль приобняла меня.
В тот миг, как ты его коснёшься,
Он тайну даст тебе свою.
И мне на голову водрузила цветочный венок Дориадэль.
И ты под землю окунёшься,
Развеешь горестную тьму.
Я смотрел на них, они глядели на меня. И я ощущал себя как никогда живым. Местные жители с радостью слушали наш небольшой хор. А после этого мы, как встарь, улеглись на траву. Девушки собирались слушать мои рассказы, а их у меня припасено для них очень много. Жизнь валирдала разнообразна и непроста. Я посмотрел на право и встретился взглядом с обворожительной Ритиэль. Мы так лежали и смотрели друг на друга, предвкушая чудесное время. Но зарево опять начало удаляться на восток, отбрасывая на Силалидар густую тень. Эта тень начала скрывать от меня прелестные глаза эльфийки, так что в конце концов они прекратились в пустые глазницы, обратив всё очарование моей силалидарской подруги в уродство и подавленность. На душе снова сделалось скверно. И я приложил немало усилий, чтобы сдержать свои горестные слёзы.
Когда я покинул Силалидар, меня постоянно мучал вопрос, что же это происходит? С чем связано это зарево? У далров-мужчин есть способность, которая позволяет призвать к себе на помощь соланли́я – некий живой сгусток света, предназначенный для того, чтобы освещать путь в кромешной тьме. Этот соланлий был чем-то похож на зародыша далра, когда он только пришёл в этот мир. Это была одна из первейших способностей, которая помогала мальчика развивать эсталиал. Мы никогда не зацикливались на ней, потому что соланлий был бесполезен. Мордалальские ночи были столь же прекрасны, как и дни, и потребности в том, чтобы разгонять мрак, у нас не имелось. А больше он не был ни на что способен. Почему я сравнил с соланлием, так это потому, что зарево чем-то напоминает соланлия, только намного больше. Такой же пузырь света проплывает по небу, разгоняя мрак и оживляя всю округу. Но, в отличие от обычных творений дара богини, этот не может на время своего присутствия оживлять то, что умерло. Несмотря на то, что в Мордалали все живут вечно, а потому проверить это не удавалось никак, я мог это сделать. И, призвав свой сгусток света, я лишь мог во всех деталях разглядеть умерших, ведь соланлий разогнать сумрак смог, а вот вернуть из мёртвых – уже нет. Но также понял я, что с соланлием эта тьма казалась не такой давящей. Хоть он и не мог разговаривать, уже одно его присутствие оживляло окружающую обстановку. Вокруг были только лишь мёртвые тела, а он второй после меня, кто здесь ещё мог шевелиться. И таким образом с ним продолжать идти по моей погибшей родине было не так одиноко.