***
Иезавель вышла на охоту и пристрелила самую крупную дичь.
Считаю до трех
Вечер перестает быть томным в один миг. Эшли гладит её руку и говорит о том, как сильно он возбужден. Дженни сжимает коленки и морщит нос. Она воспитывалась в строгой семье и к такому не привыкла. В ложбинке у неё утопает простенький серебряный крестик.
«Три оргазма», — шепчет этот искуситель.
Дженни не может поверить, что это происходит с ней. В самом обычном пабе жизнь идет своим чередом: орут болельщики, седовласые мужички перетирают за жизнь у стойки, взобравшись на высокие стулья, как толстые воробьи, парочка женщин средних лет смиренно обсуждают мужей-недотеп и шаловливых детей.
«Всего три оргазма, и я тебя отпущу».
У Дженни горит всё лицо, уши и шея. Она хочет, но не может. Ей завтра с утра в церковь.
Когда одна из команд выигрывает, Дженни чуть раздвигает ноги и пускает руку в путешествие по бедру. У Эшли руки работяги, и тем чувственнее ощущаются ласки, когда шершавые ладони гладят самые нежные места. Два пальца проникают легко — она уже вся мокрая.
«Послушная девочка».
Она хочет быть послушной, хочет исполнять все его прихоти, впечататься в него всем своим тоненьким телом, похоронить себя в нём. Она забыла про Бога, про маму и про отца, про профессоров в университете и про пастора. Она вся — в нём, о нём, для него. Она не любит даже — боготворит.
Эшли придвигается ближе и мерно дышит Дженни в шею.
«Я начинаю считать».
Она молчит, зажмурив глаза. Указательный палец массирует её клитор. В голове будто вата набилась, сердце стучит и шея краснеет, будто цепочка от крестика обхватывает горло каленым железом.
Она хочет сказать: «Я тебя…». Хочу, люблю, обожаю. Но не говорит, потому что воздуха в лёгких не осталось. Она немая, как Русалочка, отдавшая голос страшной колдунье ради любви. Дженни тоже отдала, но не только голос, а всю себя.