— Ну-ну, спокойно. Я ещё даже не начала.
Она прикусила мочку уха и оставила невесомый поцелуй на скуле, обманчиво невинный. Они знали тела друг друга лучше, чем что бы то ни было в этом мире, за исключением, разве что, их душ.
Столько времени они были вместе как мужчина и женщина, и столько же их близость не становилась привычной, каждый раз вспыхивая новым пожаром меж ними.
Джелейна прошлась рукой по крепкой груди. Кожа Эйса всегда так горела, так отзывалась, что руки сами тянулись объять как можно больше, коснуться, огладить, сжать. От испарины светлые волосы у шеи, за ушами завились непослушными, трогательными локонами.
Положив руки ему на плечи, она провела вниз, убирая всё напряжения из налитых мышц, изгоняя усталость, будто демона. Эйс заслужил отдых, заслужил покой. Она — его дом, его отдых, его покой. Грудь мерно вздымалась, дыхание замедлилось, успокоилось. Широкий рукав её платья невесомо задел член, и Эйс вздрогнул, снова напрягаясь, словно вскипая пеной горной реки, несущейся к обрыву.
— Пошли, — сказала Джелейна и повела его за собой к кровати.
Его не удержали бы и кандалы, поэтому она обходилась атласными лентами, легко привязывая запястья Эйса к изголовью. Она умела удерживать иначе — одной крепкой мыслью. А ленты нужны были для красоты, лаская алыми языками его руки. Он жалобно всхлипнул и весь подался вперёд, чтобы она пожаловала ему хоть мимолётное прикосновение. Пока не время.
Джелейна встала с кровати и сбросила своё платье, сковывающее движение. Пара жадных глаз мгновенно облизала контуры её нагого тела.
— Разве я разрешала смотреть?.. Ладно, смотри, мне не жалко.
Его брови беззащитно дрогнули, ленты натянулись. Он стремился к ней, как цветок стремится к солнцу. И она — о, она тоже маялась без его тепла. Как же сильно ей хотелось просто окунуться в его объятия, позабыв, кто они и где.
Уже обнажённая она снова подошла к кровати и оседлала его колени. От касания их тел Эйс откинул голову и едва не ударился о резное изголовье. Джелейна успокаивающе зашептала ему на ухо: «Всё хорошо, родной, всё сейчас будет хорошо».
— Пожалуйста, Лей, прошу тебя, — взмолился он, подаваясь бёдрами вверх.
Смилостивившись, Джелейна взялась за его член и направила себе между ног, но не дала проникнуть внутрь, а только позволила потереться о влажные складки. И ему будто этого было уже достаточно, он блаженно уткнулся ей между ключиц и ровно, глубоко задышал.
— Не думай закончить, пока я не позволю.
Он закивал, как заведённая игрушка, соглашаясь на все условия, лишь бы его продолжили трогать, лишь бы не выпускали из рук. В награду Джелейна коснулась губами его шеи, втягивая кожу, оставляя след, который всё равно никто не увидит. Никто не увидит, но она будет знать, что он там есть.
Пламя свечи продолжало свой завораживающий танец, воздух в комнате накалился и загустел плотным туманом.
Джелейна была возбуждена, она тоже его хотела, близость Эйса отзывалась в ней той же ноющей сладостью, той же тяжестью в низу живота. Но сейчас, сегодня это было не о ней, не о её удовольствии, а только об Эйсе, о его ноше.
Устроившись рядом, она пробежалась пальцами по его груди и животу, будто на музыкальном инструменте играла, задела между двумя ногтями сосок, сорвав с губ глухой стон.
Пусть её мысли тоже уплывали, когда её рука скользила по возбуждённому члену, возвращаясь к тем моментам, когда она могла почувствовать его в себе, ощутить его полностью, от головки до основания, такую прекрасную, пьянящую заполненность. Пусть она сама таяла, касаясь его, но именно она должна была сохранять трезвость рассудка.
— Ну же, раздвинь ноги, покажись мне весь.
Эйс лёг удобнее, чуть раскинувшись на кровати. Было заметно, как он расслабляется, отпускает себя, как кожа его перестаёт гореть так отчаянно. Запястья уже безвольно висели в лентах, тело распласталось по простыням в бесконечной неге.
Она дразнила его и дразнила, то ускоряя темп, то мучительно замедляясь. Рот Эйса открылся, в одурманенных глазах плескалась болотная муть, он терялся в ощущениях и терял себя. Под её руками он становился обычным мальчишкой, жадным до ласки, влюблённым в свою хозяйку, в свою музу и жрицу.
Поднесённую к его губам руку он принялся иступлённо целовать, как безумец, и Джелейна позволила ему. Он прижался к руке лбом и застонал раненым зверем, не в силах сказать ничего внятного.
Жалости в нему в ней не было, только огромное восхищение, только огромная нежность, от которой надрывалось сердце.