- А Вера? - спросил я.
- Что вера? - не понял меня АА.
- Вера, это девочка... из которой... сделали шашлык...
- Дмитрий, - поморщилась Александра, - прекрати.
- Ее за что в мясо? - не прекратил. - Когда идет передел общества с ограниченной ответственностью, красивеньких секретуточек так не режут. Вы меня понимаете? Моего друга так не режут? Журналиста так не режут?! - Я чувствовал, как свинцовый обруч ненависти теснит мою душу и тем не менее был спокоен: - А я видел... там... на даче... Ей брюхо распороли и туда котенка кинули. Даже отморозки так не "работают", "азеры" так не "работают", спецназ так не "работает". Вы меня понимаете?..
- Спокойно, Дима, - сказала моя любимая женщина, и лицо у неё было старым, как икона.
- Пусть говорит, - сказал Анатолий Анатольевич. - Он человек действия, а мы...
- А вы малюете схемы, и это хорошо, - сдерживал себя. - И по ним выходит все так складненько...
- Прекрати, - ударила рукой по столу Александра. - Говори по существу.
- О чем?
- Если никто так не "работает", как ты выразился, тогда кто работает, - в её глазах плескались арктические льдины, - на твой взгляд?
- Не знаю, - чувствовал, как свинцовый обруч, вращающийся в груди, отпускает жим. - Не знаю, - повторил, - но буду знать, - проговорил утвердительно, поникнув головой.
Вероятно, вид мой был тускл и печален, и поэтому Александра решилась на ободряющий жест - потрепала за волосы: ох, мой аника-воин! На этом производственный конфликт завершился. Было принято решение, находящиеся, так сказать, на поверхности нашего интереса: взять на прихват того, кто может стать ключом к двери, за которой скрывается тайна. Глубокое же бурение по остальным персонам (от г-жи Пехиловой до г-на Шокина и иже с ними) временно откладывается.
Ахмед! Именно эта подозрительная и вредная фигура становится для нас центральной. И мы начинаем разрабатывать план вторжения в гостиницу. И что? Из этого плана следует, что мне выпадает роль филера близ "Украины".
- Как это, - обижаюсь. - Издеваетесь?
- Я буду с тобой, - улыбается Александра. - Тебе этого мало?
На очередной нервный взбрык у меня нет сил - что делать, все женщины любят брать: кто твою святую душу, а кто обрезанный член члена обновленного Правительства. Последнее относилось к супруге господина Шокина, которая оказывается грешила с личным водителем своего супруга. Как выяснила служба безопасности дамского клуба "Ариадна", мадам Шокина была стервочкой рискованной и раскованной: опасная любовная игра с Власием (шофером) возбуждала её необыкновенно. Когда деревенский простак крутил баранку и гнал авто по столичным магистралям, резвая супруга члена правительства делала с ним, доверчивым водилой, разумеется, такое!.. Теперь-то я понимаю, почему "членовозы" правительственных чинодралов частенько попадают в аварии.
Всю эту сагу о мадам Шокиной, любительнице не только городского омлета, но и деревенского минета, поведала Александра, когда мы выбрались на свежий воздух загазованного проспекта. Остановились у дороги, по которой катил транспорт с напряженным бомбовым гулом. И я вспомнил Веньку Мамина. Он также, как и мы, стоял здесь, поджидая меня. Я это вспомнил - и вспомнил еще, что гул автомобилей напомнил мне звук самолета "Черный тюльпан", погружающегося в небо с грузом 200.
- Ты меня совсем не слушаешь, - говорит любимая женщина. - Обиделся, жиголенок?
Я обнимаю Александру за плечи: как можно обижаться на капитана милиции, себе дороже, ещё оштрафует за переход улицы в неположенном месте, и, сказав это, рву любимую под колеса машин. Галопом по европопам преодолеваем преграды на нашем пути, потом, упав в вишневую "девятку", переводим дух.
- Ты хочешь моей смерти? - интересуется Александра.
- Я хочу тебя, - и вспоминаю курьезный её рассказ о непоседливой, так сказать, госпоже Шокиной. - Кажись, намекаешь на что-то, родная?
- Кажись-кажись, - женщина бьет ножкой по педали газа. - Какие тут намеки.
Автомобиль рвет скоростью, за окном мелькает урбанистский пейзаж. Я выражаю удивление: нам в противоположную сторону, не так ли, моя радость?
- Не-а, - Александра стреляет глазками, как очередью из АКМ, - нам туда, куда надо, моя радость.
- А куда надо?
- Положись на меня, - смеется.
- Сейчас?
И что же? Я думал, любимая шутит. Ничуть. Когда женщина любит, она... любит - любит везде и всюду. Правда, к моему облегчению, рядышком с ДК АЗЛК здравствовал парк в Кузьминках. Он был лесист и синел овальными, как зеркала, озерцами, на берегах которых голел, отдыхая, непривередливый трудовой люд. Наша же "девятка" по тайной шоссейке закатила в чащобный эдем - эдем для тех, кому уж епж невтерпеж.
- Ты меня любишь? - выключив мотор машины, Александра потянулась ко мне. - Ну говори? - прятала глаза за раковинками век.
- Не люблю, - пошутил, - когда ты на меня орешь.
- Я ору? - удивилась. - Тебе не нравится, как я ору?
- Мне нравится, когда "ты орешь", - сказал я. - И не нравится, когда "ты на меня орешь".
- Дима у нас лингвист? - приоткрыла раковинки век и там я увидел знакомые тепло-перламутровые жемчужины обожаемых и пронзительно синих глаз цвета карельских озер.
- Дима у нас пианист, - наконец сдвинул лицевые мышцы в улыбке. - Если представить, что ты рояль.
- Рояль в кустах, - смотрела с обезоруживающей доверчивостью, - это про меня?
- Прекрати смешить, - и почувствовал вкус её теплых губ. - У тебя вкусные губы, - заметил. - У них вкус черешни. В детстве я любил черешню. Светлую такую, знаешь?..
- Знаю, - её дыхание сделалось прерывистым. - Найди, - попросила, мою черешенку, - и своей рукой затянула мою под юбку. - Ищи-ищи, родной.
- Александра!
- Да-да-да, сделай мне хорошо, - двигала бедрами. - Мальчишечка мой, целовала. - Ты меня простил?
- За что?
- За то, что орала на тебя, - я чувствовал под рукой её вселенную; поначалу она была сумрачна, тяжела и влажна. - Я не буду больше орать на тебя. Да? - Потом планетарный мир стали пробивать энергетические разряды. Да-да-да! Я только буду орать от тебя! - Наконец в недрах зародилась вулканическая магма. - Да-да!