Еще через две недели, отчитываясь на общем профсоюзном собрании, Лихонос нашел глазами Лутошкина, примостившегося в самом дальнем уголке зала заседаний, и устремил на него указующий перст:
— Вот, к примеру, возьмем счетовода Лутошкина! Видите — любо глянуть, человеком стал! А между прочим, чего греха таить, поступали к нам сигналы из соответствующих органов насчет недостойного его поведения в общественных местах…
Все присутствующие в зале с любопытством оглянулись на счетовода, ставшего человеком.
— Вы, Лутошкин, не смущайтесь! — продолжал Лихонос. — Дело прошлое. Так вот. Товарищ Лутошкин все осознал, исправился. И местком, идя навстречу его потребностям, выдал ему десять рублей для лечения… Что за смех, товарищи! Смешного здесь ничего нет! Каждый может заболеть!.. Считаю смех неуместным! Далее…
Еще один удар ожидал Лутошкина, когда он, шатаясь от всего пережитого, поднимался по лестнице к себе домой. Соседка Фоминишна, въедливая и любопытная старуха, остановила его на площадке:
— Вы, Саша, меня извините, но я должна с вами поговорить. Как старый человек, который вам в матери годится… Я давно вас знаю и хочу предостеречь. Хулиганство, знаете, к добру не приведет. Это я к тому, что вот приходил человек — из месткома, что ли, высокий такой, опрашивал всех жильцов в подъезде — не хулиганите ли вы, не оскорбляете ли кого… Мы, конечно, заступились за вас… но все-таки… На работе, знаете, начали что-то замечать… А они к вам хорошо относятся. Помощь всевозможную предоставляют…
На следующий день, когда начальник заготуправления облпотребсоюза просматривал утреннюю почту, к нему явился расстроенный Лихонос:
— Насчет Лутошкина Александра Семеновича…
— Ну, как он?
Лихонос трагически махнул рукой:
— Горбатого, видно, могила исправит! Представьте, сегодня ворвался в мой отдел, кричит, чуть не выражается! Все это в присутствии!.. Уж как мы с ним не старались: и побеседовали, и помощь дали, то, се… Нет, к таким субчикам надо применять меры принудительного порядка! Я вот тут набросал проект приказа насчет строгого выговора с предупреждением. Попробуем так… А не поможет — что ж, пусть пеняет на себя: хулиганам в нашем здоровом коллективе не место.
К ВОПРОСУ О СОБАКАХ
Обладая нервным, вспыльчивым характером и узнав из журнала, что собака в доме способствует смягчению нравов ее владельцев, я приобрел эрделя — пса вполне современной внешности: бородатого, как молодой физик, и обросшего жесткими нейлоновыми космами модного пергидролевого цвета.
Радостным весенним утром мы с эрделем вышли на прогулку, и на душе у нас было радостно.
Я шел, держась за конец поводка, и размышлял о том, что авторы статей правы: одно только созерцание такого доброго, доброжелательного существа благотворно воздействует на человеческий характер.
Мои размышления прервал мальчишка из соседнего подъезда. Увидев меня с собакой, он завопил:
— Дворнягу завел! Ги-ги-ги!
— Ошибаешься, мальчик, — благодушно сказал я. — Это — собака породы эрдель…
Но мальчишка продолжал кричать:
— Дворняга! Дворняга!
Сердобольная соседка Полина Петровна, сыпавшая пшено голубям, осмотрела моего эрделя и осуждающе сказала:
— Собаку завел, а кормить не кормишь: одни мослы!
— Кормлю по норме, по специальной диете! — горячо запротестовал я. — Собаку, если хотите знать, вредно перекармливать!
Тут подошел Васька по кличке На-Все-Руки, уже воткнувший среди двора, вопреки всем постановлениям, гараж для личной «Волги» и теперь, по слухам, намеревавшийся разводить личных коз. Окинув хозяйственным взглядом собаку, он покачал головой.
— Это сколько же такая скотинка может сожрать? Это ж целую свинью можно выкормить!
— Кому что! — сухо ответил я. — Кому свинью для желудка, кому — собаку для души…
Его землячка, переехавшая из деревни, чтобы целыми днями сидеть на лавочке, заявила:
— Новые баре объявились! С собачками прогуливаются…
— А вы заняты? — крикнул я. — Сидите тут, как… клуша.
Вмешался отставной комендант общежития Иван Кузьмич, с утра бродивший по двору:
— А позвольте узнать, — вкрадчиво спросил он, — от кого вы хотите отгородиться этой собакой? От общества? От людей?
— Не ваше дело! — заорал я.