рядовой закуток, в который терпеливо стаскиваешь груды собственных наблюдений, посыпая их табачным пеплом, высоко вдруг вознесясь в помыслах, начинаешь спотыкаться на первой же корявой строчке. Либо неуверенно, на ощупь прикидывая, куда можно приткнуть тот или иной случайный эпизод вроде нашего вчерашнего разговора с детдомовским шофером. Остановил он меня у ворот вопросом:
- Сказывают, про Сергей Николаича писать будете?
Волосатый, кряжистый, он, исподлобья поглядывая,
выслушал не очень определенный ответ, задумчиво потер утиный, разделенный ложбинкой нос и упрекнул:
- Меня бы, чай, поспрашивать надо. Я его возил.
Просидели мы с ним порядочно, но беседа наша свелась к тому, что он лишь коротко, натужно отвечал на расспросы. Вроде: "Ну, как же, как же!" "Строгий да с душой потому..." "Это уж нет - на машине ездил по делам только. Мне всыпал - когда что..." Под конец - чувствуя, что и я устал из него вытягивать, и сам огорчившись, что не может развязать язык, мрачновато и выразительно показал большой, с черным поломанным ногтем палец:
- Во - мужик был!..
...В торг, послушавшись совета рыженькой секретарши, прихожу к пяти: я ведь действительно по личному вопросу.
За долгий жаркий день девчушка разомлела и, кажется, не узнав, безучастно показывает на дверь позади себя.
Разговаривающая по телефону немолодая, в белой кофточке женщина одним и тем же кивком и войти разрешает и отвечает на приветствие; сидящие за вторым столом трое мужчин следят за разговором, комментируя его.
Устраиваюсь у открытого во двор окна - отсюда, со стороны, хорошо виден и весь кабинет, довольно просторный, и его хозяйка, настойчиво кого-то в чем-то убеждающая. Ей на вид побольше пятидесяти; крупный с горбинкой нос, острый подбородок, темно-каштановые с обильной сединой волосы коротко обрезаны и при малейшем движении головы залетают на загорелые веснушчатые щеки; разговаривая, левой, свободной рукой то поправляет бумаги на столе, то энергично жестикулирует.
Замечаю еще одну деталь: Роза Яковлевна сидит, откинувшись на спинку стула с повешенным на нем синим жакетом - обычно даже чем-то увлеченные, женщины умудряются одновременно следить за тем, чтобы не помять костюм. Несколько раз она взглядывает в мою сторону; или молча подбадривая подождите еще немного, я сейчас, - или попросту подумывая, почему этот незваный все еще тут?..
Результаты успешно закончившихся телефонных переговоров директор торга обсуждает со своими работниками, принимая решение немедленно, прямо в ночь, послать машины на областной холодильник - за свежемороженой рыбой, как я понимаю; на какое-то время народу в кабинете не убавляется, а прибывает. Расходятся по одному, унося подписанные бумаги и поручения; и наконец-то долгожданное:
- Слушаю вас, товарищ.
Присаживаюсь к столу; сославшись на рекомендацию секретаря райкома Голованова, объясняю, что меня привело сюда, спрашиваю, хорошо ли она, Роза Яковлевна, знала Орлова?
Рыжеватые брови женщины удивленно приподнимаются - так чувствует себя идущий вперед человек, которого кто-то или что-то заставляет резко оглянуться назад.
- Сергея Николаевича? - В голосе, во взгляде, в позе директора торга не остается ничего официального. - Боже мой! Вы спрашиваете, знала ли я Сергей Николаевича?
Да как же мне его не знать, если во всем Загорове два таких уникума было! Он да я.
- Почему уникумы?
- А кто ж еще? По тридцать лет на своих местах отсидели! Он у себя, а я тут. И никогда, между прочим, не думала, что раньше меня он... освободится.
- Вы тоже местная?
- Теперь - конечно. Хотя родом из Белоруссии. Попала сюда по эвакуации.
- Когда ж вые Орловым познакомились?
- Представьте себе такое совпадение: в один и тот же день нас с ним в райкоме утверждали. В Загорове тогда самые молодые директора были. А тут, незадолго до его смерти, встретились - самые старые уже, оказывается. Как один день пролетело все.
Роза Яковлевна пошучивает, карие, с большими белками глаза ее улыбаются, но чудится - в глубине их, под этой летучей непринужденной улыбкой таится что-то постоянное, далеко не веселое, хотя почти не сомневаюсь, что именно - чудится. Глаза, по моим давним и пристрастным наблюдениям, отчетливо выражают только крайние состояния человека: внезапную радость, изумление, ужас, острую боль; но уж никак не тончайшие душевные нюансы, которые мы, сочиняющие, безудержно приписываем им и которые, в действительности-то, не углядишь, не уловишь даже с помощью самых сложных оптических приборов. Убежден в этом и все-таки, в тысячный раз сочинительствуя, сам начиная верить, снова утверждаю, что в улыбчивых карих глазах пожилой женщины чудится, мелькает что-то скрытое; так из залитой солнцем, уже очистившейся полой воды нет-нет да и вынырнет, взбурлив и встав на дыбы, синевато зеленея, льдина.
- Редкостный человек был! - говорит Роза Яковлевна. - Не знаю, как вам это объяснить. Целеустремленный, что ли, такой?.. Придет к нам за чем-нибудь - кому-нибудь другому сразу бы отказала, не стала бы и слушать. А ему и не откажешь. Помню, первый раз пришел - это еще война не кончилась, только, можно сказать, огляделась я тут. При торге у нас тогда было небольшое подсобное хозяйство - голов сорок или около того свиней. Сейчас-то большое - отходов много. А тогда по отходам и поголовье. Вот он, Сергей Николаич, и просит: "Передайте нам десять подсвинков. За весну и лето откормим - осенью дополнительно мясо получим". Объясняю, что не могу, не имею права. А надо вам сказать, что свиньи эти были - и резерв наш, и валюта, и все, что угодно. До грамма учитывалось. Интернаты, столовые, в том числе и на военном заводе, - все тогда за торгом было. Да на каком же, спрашиваю, основании вам этих подсвинков отдать?
Для искушенного, вероятно, вопрос настолько очевиден, что Роза Яковлевна комично пожимает плечами, откидывает полной с веснушками рукой залетевшие на щеки волосы.
- И что же, вы думаете, он ответил? Я вон сейчас, при вас же, насчет рыбы добивалась - сколько слов истратила? Тысячу! А он - всего ничего... Основание, - говорит, - Роза Яковлевна, у нас с вами одно: дети. Сказал и посмотрел, - умел он так посмотреть, ох, умел! Как вон камнем придавил так это тяжело, трудно у него получилось: дети. И я замешкалась! С одной стороны - порядок, закон, нет у меня такого права нарушать их.
С другой стороны - дети, дети. Вспоминала, как я со своим Левой под бомбежкой эвакуировалась, - полтора годика ему тогда было, как матери своих ребятишек спасали. И теряли... Нет, вижу - и решить не могу, и отказать не могу. Сама ему бумажку написала - как полага,ется. Сама с ним в райком пошла, в область звонила.
Добилась - отдали им этих подсвинков. Сейчас все это, конечно, мелочь, пустяки. Сейчас, бывает, от нашей свинины отбиваются: жирная, не такая. А тогда - нет, не пустяки было!..
В приоткрытую дверь заглядывает грузная немолодая женщина в черном ситцевом халате, бурчливо говорит:
- Роз Якольна, у тя только не помыла. Погодить или как?
- Ладно, Маруся, сейчас. - Роза Яковлевна смотрит на часы - уже четверть восьмого, предлагает мне: "Знаете что? Давайте поужинаем. Живу я одна, ничего себе, кроме кофе, не готовлю. Так что приглашаю в нашу "Ласточку". Не возражаете?"
Охотно соглашаюсь, радуюсь полнейшему совпадению интересов, разговор наш, таким образом, продолжится.