В это время я услышала мамин голос из комнаты, где шло собрание. Она сказала:
— Товарищи, Нияз Курбанов хороший коммунист, а такие люди нужны на всякой работе. И все же нашему агитколлективу особенно трудно будет работать без него. Мы еще плохо знаем узбекский язык, и Нияз помогает нам разъяснять дехканам, что только Советская власть несет русским, узбекам, туркменам, таджикам — беднякам всех национальностей — освобождение от гнета. Мне понятно стремление товарища Курбанова на Ферганский фронт, но я предлагаю все же отклонить пока его просьбу, тем более что нам предстоит сейчас очень важная, не менее боевая задача.
Я слушала, и мое сердце замирало от восторга и гордости. Как мама говорит, какие слова знает!
Потом незнакомый мужской голос спросил:
— Кто за то, чтобы Нияза Курбанова оставить в агитколлективе еще на два месяца?
Наступила тишина, и я так и не узнала, что ответили люди, сидящие в большой комнате. Потом мама вошла в библиотеку, и мы отправились домой.
Обратная дорога казалась очень долгой. Хотя звездами было усеяно все небо, было темно, и я не узнавала улиц, по которым мы с мамой шли недавно. Ряды тополей казались черной стеной над нашими головами, таинственно журчали арыки. Было страшновато, и я крепко держалась за мамину руку, иногда на ходу прикасаясь щекой к ее руке.
— Мама, — спросила я, — ты скоро опять уедешь?
— Да, скоро.
— А ты не можешь взять меня с собой?
— Нет, — коротко ответила мама, — не могу.
— Я что-то боюсь, — призналась я.
— Кого?
— Бога.
Я встретила внимательный удивленный мамин взгляд. Очевидно, мама ожидала, что я поясню ей свои соображения насчет бога, но мне не хотелось рассказывать про страшные угрозы злой соседки. Так мы и шли некоторое время молча. А между тем взошла луна и стало гораздо светлее, да еще глаза привыкли. Теперь видны были трещинки на кирпичном тротуаре, сквозь траву, росшую в арыке, засверкали струйки воды, зашевелились от легкого ветра серебряные листья тополей. Нет-нет да попадались открытые освещенные окна и слышались спокойные голоса людей. Но мною все равно владело печальное, тревожное настроение.
— Как не хочется, чтобы ты так часто уезжала! — заговорила я снова, вспоминая, как бабушка упрекала маму. Сейчас мне эти упреки казались справедливыми. — Разве правда, мама, что там работа самая главная, самая нужная?
Мама совсем не удивилась моему вопросу. Немного подумав, она ответила.
— Кто может знать, какая работа самая главная. А вот спросила бы ты всю нашу бригаду. Нам-то, конечно, наша работа кажется нужной: и мне, и Ниязу, и остальным моим товарищам.
— А бабушка говорит, что это не твое, не женское дело, — запальчиво возразила я.
Мама засмеялась и покачала головой.
— Беспокоится за меня, вот и говорит, что не мое дело. А работа, Иринка, у меня самая женская.
— Почему?
Улыбка сошла с маминого лица. Мне уже знакомо было это колебание взрослых, отвечать мне или нет, и сегодня меня это вдруг рассердило так, что я отняла у мамы свою руку.
— Ого! — сказала мама. — Ты сильно сердишься, Иринка?
Но мне было не до шуток, и мы шли молча. Вдруг мама взяла все-таки меня за руку и заговорила о другом:
— Я тебя хотела спросить, да все не успевала. Ты сильно испугалась, когда в бабушкином корыте по купальне каталась и пробка выскочила?
— Испугалась, — призналась я неохотно, все еще продолжая дуться.
— Да ведь купальня не очень большая и не такая уж глубокая.
— Ого, не глубокая! Мне там с ручками.
— Там два шага до края. Уцепилась бы и вылезла!
— И не два, и не два! — возмутилась я. — Корыто на самой середине утонуло, знаешь как страшно! Платье сначала пузырем вздулось, а когда намокло, я с головой окунулась. Хорошо, что меня Файка увидела и вытащила.
— Тебе-то хорошо! — беспечно сказала мама. — А каково Фае? Новое платье испортила, ей от матери попало! Ведь попало ей?
— Попало… — буркнула я. Мне об этом вспоминать было еще неприятнее, чем о том, как я ныряла в желтой глинистой воде да еще орала во все горло.
— Ну вот, видишь? И зачем, правда, ей было лезть в новом платье в воду! Она даже не из нашего двора, — рассуждала мама, — лучше бы подождала, пока кто-нибудь из твоих родных во двор выйдет. Ну хоть сбегала бы, позвала. И платье осталось бы новеньким и…