– Боюсь, миссис Бантинг, на дереве останутся пятна. Наверное, мне не следовало хранить чернила в шифоньере.
– Что вы, сэр! Ничего страшного. На ковер попала только капля-другая, да и те незаметны, поскольку рисунок в этом углу темный. Пузырек убрать?
Мистер Слут заколебался.
– Нет, – произнес он после долгого молчания, – наверное, не стоит. Немножко чернил на донышке еще осталось. Мне этого хватит, особенно если разбавить их водой, а еще лучше – чаем. Они мне нужны только для того, чтобы отмечать в конкордансе самые интересные места. С каким удовольствием, миссис Бантинг, я сам бы взялся составлять конкорданс, но этот джентльмен по фамилии Круден меня опередил.
Не только Бантинг, но даже Дейзи отметили про себя, что Эллен этим вечером вела себя значительно мягче. Ни разу не осадив ни мужа, ни падчерицу, она выслушала все, что они поведали о «Черном музее», и не моргнула глазом даже тогда, когда Бантинг принялся описывать нелепое и ужасное выражение на посмертных масках повешенных. Но через несколько минут на внезапный вопрос, заданный мужем, она ответила невпопад. Стало ясно, что заключительные слова его рассказа ускользнули от ее внимания.
– А ну признавайся, о чем это ты задумалась? – весело потребовал он.
Но она покачала головой.
Дейзи выскользнула из гостиной и через пять минут вернулась, переодевшись в шелковое платье в бело-голубую клетку.
– Ого! – воскликнул отец. – До чего же ты нарядная. Никогда не видел на тебе этого платья.
– Ни дать ни взять чучело гороховое! – саркастически заметила миссис Бантинг. И добавила: – Полагаю, этот маскарад означает, что ты кого-то ждешь. Мне казалось, вы оба сегодня уже довольно пообщались с юным Чандлером. Понять не могу, когда этот молодой человек работает! Часок-другой для пустой болтовни у него всегда найдется.
Но этим дело и ограничилось – других колкостей в тот вечер от Эллен никто не услышал. И даже Дейзи не могла не заметить, что мачеха пребывает в непривычном оцепенении. Готовя пищу и выполняя другие мелкие повседневные обязанности, она была еще более молчалива, чем обычно. Однако под внешним угрюмым спокойствием ее сотрясала настоящая буря. Страх, боль, мучительные подозрения терзали ее душу и усталое тело, так что она с трудом принуждала себя к привычным хлопотам.
После ужина Бантинг вышел и купил за пенни вечернюю газету. Вернувшись, он с унылой улыбкой заметил, что шрифт там отвратительно мелкий. За последнюю неделю или две он только и делает, что читает газеты, и у него уже болят глаза.
– Дай, папа, я почитаю тебе вслух, – с готовностью предложила Дейзи, и отец протянул ей газету.
Но едва Дейзи открыла рот, как весь дом огласился громким звоном и стуком.
Глава ХI
Это был всего лишь Джо. Теперь даже Бантинг называл его просто «Джо», а не «Чандлер», как прежде. Миссис Бантинг приоткрыла входную дверь совсем чуть-чуть. Ей не хотелось, чтобы в дом вторгся посторонний. Со своими больными нервами и обострившимся восприятием она вообразила, будто ее дом сделался цитаделью, которую надо защищать, даже если перевес сил и законные права будут на стороне осаждающих. Она постоянно ждала, что на пороге появится разведчик-одиночка, а за ним последует войско, против которого у нее нет иного оружия, кроме женской хитрости.
Но когда на крыльце обнаружился улыбающийся Джо Чандлер, ее лицо обмякло и с него сползло напряженное, почти страдальческое выражение, появлявшееся всякий раз, когда она поворачивалась спиной к мужу и падчерице.
– А, Джо, – проговорила она шепотом, потому что дверь гостиной осталась открытой и оттуда доносился голос Дейзи, читавшей отцу газету. – Входите скорее! На улице жуткий холод.
По лицу гостя она поняла, что новостей нет. Джо Чандлер проскользнул мимо нее в прихожую. Холодно? Он не замерз, но все же поспешил войти в помещение.
С того дня, когда произошли последние зверские убийства, совпавшие с прибытием в Лондон Дейзи, прошло уже десять суток. И хотя тысячи служащих столичной полиции, не говоря уже о маленьком, но более мобильном отряде полицейских детективов, оставались настороже, многим из них уже начало казаться, что беспокоиться больше не о чем. Со всем можно свыкнуться, даже с ужасом.
С публикой дело обстояло иначе. Каждый день случались какие-нибудь происшествия, оживлявшие память о загадочной череде преступлений, и интерес к ней, смешанный со страхом, не ослабевал. Органы печати, даже самые трезвые из них, со все возраставшей непримиримостью нападали на комиссара полиции, а два дня назад в Виктория-парке состоялась многолюдная демонстрация, где звучали негодующие речи по поводу министра внутренних дел.