Все вокруг обходились с Эллен Грин удивительно мило и любезно. Свидетелям приходилось ждать вызова в одной из верхних комнат старой гостиницы, и им были предложены не только стулья, но даже и угощение: печенье и вино.
Она помнила, как страшно ей было приносить свидетельство, как хотелось вскочить со своего удобного стула и убежать, лишь бы ее не заставляли рассказывать прилюдно то немногое, что она знала о печальном происшествии. Но на поверку все оказалось не так страшно. Коронер был сама любезность; он даже похвалил ее за ясный и четкий пересказ тех самых слов, которые употребила в разговоре несчастная девушка.
Один раз, отвечая на вопрос, заданный любопытным членом жюри, Эллен Грин вызвала веселье среди толпы, которая переполняла низкую гостиничную комнату. «Мисс Эллен Грин, – спросил тот человек, – не следовало ли вам, услышав от девушки эту угрозу, сообщить кому-нибудь о ее словах? Если бы вы так поступили, то, возможно, кто-нибудь помешал ей броситься в озеро?» И она, свидетельница, ответила (причем довольно резко, поскольку благодаря доброжелательности коронера стала чувствовать себя увереннее), что не придала значения словам девушки, ибо не верила, что существуют молодые женщины, способные на такую глупость: утопиться из-за несчастной любви!
Миссис Бантинг смутно предполагала, что заседание жюри, на которое она направлялась сегодня, будет похоже на то, прежнее. Допрос тогда отнюдь не был формальным и поверхностным: сладкоречивый коронер мало-помалу вытянул из свидетелей всю правду о том, как мерзавец-лакей (Эллен его с первого взгляда невзлюбила) завел шашни с другой молодой девушкой. Вначале думали, что коронер этого не коснется, но он повел себя хладнокровно и безжалостно. Он даже велел зачитать письма погибшей: составленные в необычных, жалостных выражениях, полные отчаянной любви, ревности и угроз. И жюри высказало молодому человеку самое суровое порицание; Эллен помнила, какое у него было лицо, когда он выбирался из комнаты, а густая толпа, отшатнувшись, освободила ему проход.
Ей показалось странным, что она никогда не рассказывала Бантингу об этой стародавней истории. Их знакомство состоялось только через несколько лет, и с тех пор у нее как-то не было поводов для такого разговора. Она спросила себя, бывал ли Бантинг когда-нибудь на заседании жюри. Ей хотелось задать ему этот вопрос, но тогда бы он мог догадаться, куда она собралась. Эллен покачала головой: нет, Бантинг ни о чем не догадается, ему и в голову не придет заподозрить ее во лжи.
«Лжи»? Она солгала? К доктору она на самом деле собиралась – после заседания, если останется время. Миссис Бантинг начала беспокойно гадать, сколько может продлиться заседание. В данном случае фактов удалось собрать очень немного, следовательно, и заседание будет простой формальностью, а поэтому не затянется.
Миссис Бантинг поставила перед собой определенную цель: послушать показания свидетелей, которые считали, что видели убийцу, когда он покидал место преступления, оставив там все еще кровоточивший труп. Втайне ей мучительно хотелось знать, как опишут внешность Мстителя люди, столь уверенные в том, что они его видели. В конце концов, он попадался на глаза очень многим, потому что, как говорил вчера Бантинг юному Чандлеру, убийца не привидение, а живой человек, и у него есть убежище, где он среди знакомых и близких коротает время между убийствами.
Вернувшись в гостиную, миссис Бантинг поразила мужа своей необычайной бледностью.
– Тебе уже пора к доктору, Эллен, – сказал он. – Ты выглядишь так, словно собралась на похороны. Я провожу тебя хотя бы до станции. Ты поедешь поездом? Не омнибусом? Ты ведь знаешь, до Илинга очень далеко.
– Ну вот! Минуты не прошло, как ты торжественно поклялся сидеть дома. – В ее голосе не было злости, только раздражение и печаль.
Бантинг повесил голову.
– Ох, ну да, у меня совершенно вылетел из головы жилец. Но как ты, в силах идти, Эллен? Может быть, подождешь до завтра? Дейзи бы тебя отвела.
– Предпочитаю делать свои дела так, как удобно мне, а не кому-то другому! – огрызнулась она, а потом, поскольку Бантинг искренне тревожился, а она в самом деле чувствовала себя не лучшим образом, добавила: – Все будет нормально, старина. Не беспокойся.