.
Первое время после истории с гонореей я ловил на себе косые или любопытные взгляды не только соучениц, но и девочек из старших классов. Ребята приставали с уточняющими расспросами, их больше интересовало не с кем, а как. Я по возможности старался избегать этих разговоров, на вопросы отвечал односложно и сухо, ни к кому не лез в приятели, а в приятели меня никто и не приглашал. Как бы это высокопарно не звучало, но моя жизнь в то время была охвачена поэзией. Я даже думать стал в рифму. Большинство моих творений носили рифмованное описание событий, наблюдений, реже моих переживаний и отношения к окружающему миру. Некоторые стихи удавались, имели определенную глубину облаченную, как мне тогда казалось, в завершенную форму их я запоминал, а потом читал моему благодарному слушателю Леве. Он всегда слушал очень внимательно, иногда по моей просьбе комментировал, и делал это корректно и по существу. Если ему что-то нравилось, он повторял это вслух и делал это по-своему так, что я с удивлением слышал то, чего и вовсе не вкладывал в него и часто в его исполнении стихотворение становилось ярче и содержательнее. А если что-то Леве не нравилось он деликатно отказывался от комментариев и говорил, что он в этом ничего не смыслит.
А еще мне в то время очень не хватало моего маленького милого человечка с искренней и абсолютной любовью ко мне — Марины. Я часто ловил себя на том, что почти физически ощущаю на своей шее объятия ее крохотных ручек, вижу, как она, не отрывая своих распахнутых глаз, слушает мои стихи, невольно шевелит губами и в такт слегка покачивает своей ангельской головкой. Иногда я отчетливо слышал ее голос и обращенное ко мне «Шаса».
Говорят, что поэт пишет стих не просто так, а для конкретного человека, и я с этим согласен. Почти все свои стихи я писал для моего маленького ангела — Марины. Так получилось, что после истории с ее матерью я перестал видеться с ней, и не потому, что это невозможно было осуществить, нет, при желании можно было устроить, но я боялся этой встречи — за ней стояла неопределенность наших будущих отношений, поэтому в своем воображении я не хотел, чтобы Марина взрослела, для меня важно было, чтобы она оставалась тем чистым, любящим меня ангелом, которого я знал, любил и очень боялся потерять, что произошло бы, если бы я вернулся к ней. Иногда я случайно встречал ее в реальной жизни, видел, как она росла и менялась, превращаясь в красивую девушку, иногда ловил на себе ее вопросительные взгляды, но всегда отводил глаза и проходил мимо, я не воспринимал точнее не хотел воспринимать ее как мою Марину — шахтерское дитя, это была другая, для тогдашнего меня чуждая девушка, хотя и очень красивая.
Наступила очередная весна. Все вокруг ожило, зазеленело, зацвело, защебетало. Я не мог находиться дома, меня неудержимо влекла к себе природа. Все свое время я бесцельно бродил по парку, по берегам ставка, как будто что-то искал и не находил. Однажды я неожиданно для себя оказался возле глея, моего глея и он потянул к себе. Отчетливо помню первое, после длительного перерыва свидание с ним. Внешне все происходило, как прежде, я заранее, до захода солнца, поднялся на этот старый террикон, расположился на своем, обычном месте и с волнением стал ждать, вглядываясь в небесную даль.
Солнце, не торопясь спустилось к горизонту, потом медленно ушло за него пока совсем не скрылось, но к моему разочарованию, на небе ничего чудесного не происходило, ожидаемой вспышки зеленого луча не было, наступил вечер. Я ждал и наблюдал, как небо из синего плавно превратилось в серое, а затем в черное и на нем стали появляться звезды. Вот и все, мои ожидания оказались напрасными, день закончился. Было грустно. Я встал и медленно спустился вниз, слегка кружилась голова, на душе было безрадостно и пусто. Пустой автобус, с ярко освещенным салоном, стоял как прежде на остановке, как бы увидев, что я прохожу мимо, заурчал двигателем, лязгнул дверями и уехал.
Я с грустью посмотрел ему вслед: «Неужели это все прошло и больше никогда не повторится?»
На следующий день я уже без вчерашнего трепета, опять поднялся на глей и с радостью увидел, что мое место занято Додом. Он уже разложил мольберт и задумчиво глядя поочередно на небо и на холст, привычными движениями готовил кисти. Рядом с мольбертом на земле стоял знакомый «огнетушитель» и уже отпитый стакан с вином. Увидев меня, Дод приветливо улыбнулся и указав глазами на место рядом с собой и радушно произнес: