- Перестала узнавать. Пройдёт не поздоровается. Или подойдёт и спросит – Ты, говорит кто? Я тебя, откуда-то знаю. А я ведь с ней тридцать лет на одной площадке прожила.- говорила Нинина соседка.
Она знала Валин адрес и теперь пришла к ней с этой горькой вестью.
-Ночью она по подъезду бродит и в двери стучится. Просится переночевать. Я ей говорю – где у нас ночевать? Нам самим места не хватает. Она наверх к бабе Дусе пошла. Та совсем старая. Отказать ей не может. У неё теперь и ночует. Дома не ночует. Как будто боится чего. А мы её боимся. Мало ли чего натворить может. Ведь газ. Вдруг плиту не выключит. Хотели её в больницу сдать, так там не берут. Говорят её согласие нужно. Так разве она даст.
Валя пошла к сестре. Нина открыла дверь. Время безжалостно. Оно несётся с каждым годом быстрее и быстрей, меняя людей их лица и фигуры. Две сестры смотрели друг на друга.
Это уже были не те молоденькие деревенские девчонки, приехавшие, когда то сюда покорять город. Это были пожилые женщины – бабушки. Коренные жители города.
Одна была бабушка рабоче-крестьянского происхождения, грузная, кривоногая со властным взглядом и повадками многолетней домохозяйки.
Другая - бабушка интеллигент. Худенькая, с накрашенными губами, до последнего заботящаяся о своём внешнем виде. Вот такими они встретились спустя много лет.
- Здравствуй, Нина.
- Здравствуй …- Нина морщила лоб, словно пыталась вспомнить имя, но так и не вспомнила.
- Валя. Это я сестра твоя, Валя.
Тот вечер они почти полностью проговорили. Так много им нужно было сказать друг другу. Сидели на крохотной кухне. Пили чай и вспоминали.
- А помнишь, как лепили жаворонков из теста?
- А помнишь, как горел овин, и мы его тушили вместе с соседями?
- А помнишь, как мать продала корову Субботку и купила нам школьную форму и портфели?
- А помнишь…
Они вспоминали эпизоды из детства, которые возникали пред ними как забытые картины, вынутые из запасников музея. Потом они долго о чём-то вдвоём плакали. Может об безвозвратно ушедшей молодости, а может и обо всей своей жизни. Которая подходила к концу и в которой ничего уже нельзя было исправить.
Валя варила сестре молочный суп. А та даже не могла запомнить её имени, хотя прекрасно помнила события послевоенных лет…
- Болезнь Альцгеймера. Её бы обследовать. Да в прочем смысла в этом нет. Лечение только оттянет страдания.
- Почему? – спросила Валя.
Врач прошёлся по комнате.
-Мозг умирает. Отмирают клетки головного мозга. Человек постепенно становится растением. Болезнь не лечится. Медикаментозно можно только продлить это существование, но состояние будет только ухудшаться. Шансов на выздоровление нет. Тем более болезнь запущена. Сколько ей осталось, знает только бог, но с каждым днём ей будет всё хуже.
Это был тяжёлый год в жизни Валентины. Сестра всё больше и больше превращалась в беспомощного ребёнка, которого надо было кормить, одевать и выводить гулять. Да и просто следить за тем, что бы этот ребёнок чего ни будь, не натворил.
Пару раз Нина запиралась на засов от своего опекуна. Сердобольные соседки всю жизнь слушавшие её жалобы на сестру, шептались:
- Не хочет её видеть…
- А кого хочет?
- Приезжало МЧС, взламывало замок. Нину находили на полу, с оборванным и намотанным на руку телефонным проводом.
- Господи, за что мне это…- говорила Валентина, после чего распутывала провода, перестирывала, заправляла, готовила еду и убиралась.
Потом,они мирно сидели на кухне, и пили чай. Как будто ничего и не было. Нина надевала белую кружевную шапочку и походила в ней на Булгаковского Мастера. Они пили чай и вспоминали далёкое детство.
Они умерли друг за другом. Нина в марте. Валя в мае. Как говорят у нас – один покойник забрал другого. А может быть, просто, похоронив сестру, отдав её последнему году все силы. У Валентины не осталось сил на то что бы жить.
Эсмеральда.
Люба не знала. Радоваться ей или огорчаться. Собака Ларчи, лопоухий кокер-спаниель, ни как не могла забеременеть и принести потомство. С одной стороны продажа щенков – дополнительные деньги, с другой стороны – лишняя возня. К тому же гулять с Ларчи было самым любимым её занятием. А если появятся щенки, прогулки на время прекратятся. Хотя денежный интерес перевешивал.
- И что ей только надо, скотине этой. И кормим и поим, и прогуливаем по расписанию - говорила она подруге. Та кушала варение и податливо кивала.
- Вот, нашли ей жениха…. Или как там это по-собачьи…
- Кобеля – подсказала подруга.
- Как мне не нравиться это слово, ну да ладно. Ни чего не поделаешь. Кобеля так кобеля. С другого конца Москвы его везли. Я его хозяину двенадцать тысяч отдала, что бы этот… кобель с Ларчи перепихнулся. И любовь у них была. И чувство, какое то, скоротечное.