- У него много кто жил.
Глаза бабульки пристально смотрели на Любу. Ей начинало казаться, что старушка всё про неё знает и теперь просто проверяет её.
- Ну, узкоглазый, а ещё Вадик, заросший весь.
- Узкоглазый это Лёшка Чукча. Он уже больше десяти лет как съехал. А Вадика не помню. А я их по имени и не запоминала. Был у него один заросший. Ташкент они его звали. Так он ещё при Лёшке Чукче здесь ошивался. Ты спроси у Бори Махно из сорок первой квартиры, он с ними тогда дружбу водил.
Боря «Махно» был спившимся мужчиной, маленького роста с непропорционально большой головой. За бутылку самогона, он вспомнил, что ещё до смерти Тришина Щелоченко перебрался жить к Гы-Гы.
- Но оттуда его тоже выгнали. Я последний раз его на Центральном рынке видел. Он там милостыню просил…
Люба пошла на рынок. Здесь никто Вадика не помнил. Да и говорить никто не хотел, лишь один красноносый бомж за пятьдесят рублей разоткровенничался с ней.
- Сейчас, здесь все новые. Кто раньше здесь был, тех всех выловили. Куда дели? Не знаю. Не моё дело – потом пригнулся и полушёпотом просвистел через беззубый рот и обветренные губы – Не для себя ведь просим – кивнул он на коробку с пожертвованиями. - Вечером хозяин придёт. Всё заберёт. До копеечки! Я бы тоже убежал отсюда. Только некуда бежать.
Люба поняла, что найти Вадика будет не просто. К тому же весь этот контингент плохо выглядевших и ещё хуже пахнущих людей, вызывал в ней стойкое чувство брезгливости. Она стала часто и тщательно мыть руки. Иногда мыла руки, просто после воспоминания об этих людях.
Вадик нашёлся сам. Причём нашёлся весьма оригинально. Видимо тот музыкант. Тот руководитель школьного ансамбля жил в нём. Жил всё это время. Просто он спал. А когда проснулся, то увидел такое…
В общем, Щелоченко позвонил. Позвонил сам. Возможно, какая-то голубиная почта передала ему информацию о том, что его ищут.
Любы не было дома, трубку взял Коля.
Щелоченко долго представлялся, а потом заплакал.
-Перестань. Приходи в гости. Найдём тебе работу. И жильё найдём – говорил в трубку Коля.
От этих слов сыны Щелоченко расплакался ещё сильней. Сын вырос без него и помнил его смутно.
- Прости меня, сынок. Прости.
Через два дня, позвонили из транспортной полиции. На этот раз разговаривала Люба.
-Любовь Викторовна Щелоченко?
- Да. Чем обязана?
- Двадцать второго января. На перегоне между станцией Ялга и станцией Голицино попал под поезд мужчина. При нём обнаружен паспорт на имя Вадима Щелоченко, прописанного по улице Южная восемьдесят три. Это ваш муж?
- По паспорту. А фактически…
- Это не имеет значения – перебил Любу казённый голос. – Вам нужно явиться на опознание.
Дальше всё закрутилось как в каком-то плохом сне. Мелькали разные картинки, одна ужасней другой. Мороз. Старое здание морга. Запах плесени и формалина и ещё чего то, совершенно неуловимого, но от этого запаха воротит. Так пахнет смерть. Этот запах чужд всему живому.
Лицо Щелоченко сине-бледное, но не изувеченное. На соседних носилках труп со вскрытой черепной коробкой. Достаточно одного взгляда. Любе становится плохо. Её выводят на воздух. Зимние деревья все в снегу. Стая ворон кружит над кронами.
Потом, скорые похороны. Гроб не заносят в квартиру. Прямо из морга на кладбище. А там снежное поле и белые кресты. Видимо ночью была вьюга, и кресты с подветренной стороны облепило снегом. Низкое серое небо. И опять, стая кружащего воронья.
После смерти Щелоченко в жизни Любы наступила пустота. Буд то не Щелоченко попал под поезд, а всё её прошлое осталось там на рельсах. Её стало тянуть на кладбище. На могилу Щелоченко. Хотя на могиле отца она бывала редко. А к бывшему мужу тянуло.
Григорий Львович сопровождал её, но без особой охоты и с лёгким ворчанием. Люба не обращала внимания. Она давно перестала замечать мужа. Он стал для неё какой-то вещью, придатком к компьютеру. Они мало общались. Спали на разных кроватях. Иногда Люба смотрела на Григория Львовича и задавала сама себе вопрос:
- Что делает этот человек в моей жизни?
Ответа не было.
- Как дела? – спрашивала Люба, Григория Львовича, приходя с работы.
- Нормально – отвечал он, глядя в экран монитора.