— Мы же… — начал было ездовой, но взводный оборвал его:
— Шпарага! Хрунь! Отвезите — и назад. Чтобы к вечеру были здесь. И смотрите мне!..
До штаба оуновцев оказалось километров тридцать. Уже стемнело, когда на окраине села их остановили.
— Стой! Пароль! — простуженным голосом отозвались сумерки.
Кто-то, Шпарага или Хрунь, вполголоса ответил.
— А это кто такие? — поинтересовалась темнота.
— Кто их знает. Приказали доставить в штаб, а там пусть разглядывают, что они за птицы.
— Ну, погоняй…
Проехали еще с километр, свернули в переулок и за мостком, на подгорье, остановились возле большого каменного дома. На дворе и у входа в дом слонялись люди. На прибывших особенного внимания никто не обратил. Очевидно, подумал Жилюк, здесь всегда такая толкучка.
Им велели привязать лошадей у забора, а самим следовать за ними. Дежурный по штабу направил их в конец коридора, где помещался оперативный отдел, но там никого не было, и они все четверо примостились в теплом углу, начали ждать.
— Ну вот, не знали мороки, так нашли! — упрекал ездовой боевиков.
— Да мы что? Наше дело маленькое, сказали: делай — и весь бес до копейки, — ответил Шпарага.
Степан в разговор не ввязывался, делал вид, что дремлет, а сам пристально следил за штабистами, за всеми, кто входил и выходил. Штаб — это он заметил — охраняется, входные и выходные двери одни, людей здесь много, в случае чего сразу же скрутят, сомнут… А бежать надо. И чем скорее, тем лучше. Пока не начали допрос, пока они еще «ничейные».
Прошло около получаса. Шпарага и Хрунь уже начали нервничать. Они вполголоса то кляли штабные порядки, то посылали друг друга искать какого-нибудь начальника, чтобы принял задержанных. Наконец кого-то нашли. Когда фигура штабиста появилась в коридоре, у Степана даже дух перехватило: неужели Павло?
Вскоре их позвали в комнату, куда только что зашел дежурный, и Степан внимательнее присмотрелся к оуновцу. Он!..
— Документы! — бросил дежурный.
Один из конвоиров подал бумаги задержанных. Дежурный небрежно просмотрел их, отложил.
— Хорошо, — сказал боевикам. — Идите!
Шпарага и Хрунь пробормотали что-то, повернулись и вышли. Дежурный вызвал часового, приказал отвести задержанных.
— У меня к вам дело, — сказал Степан.
— Какое еще может быть дело?
— Хотел бы без свидетелей. — И, когда ездовой с часовым вышли, тихо проговорил: — Павло…
Павло встрепенулся, посмотрел на задержанного, словно рванулся к нему, но сразу же осекся.
— Вот мы и встретились, — досказал Степан.
— Да, встретились…
Лицо Павла почерствело.
— Не ожидал?
— Нет.
Они помолчали, не зная, о чем говорить. У них было столько наболевшего, невысказанного, что ни тот, ни другой не могли сразу ухватиться за главное, повести о нем речь.
— Матери что, нет?
— Убили. И мать, и Яринку.
— О Яринке я слыхал. А вот о матери… Значит, убили…
— А ты как? Выслуживаешься?
— Как видишь.
— Здесь?
— Нет. Сегодня большое совещание, нас и вызвали… Дежурю по штабу… Как же ты не уберегся, попался?
— Так случилось.
— Документы в порядке?
— Я под чужой фамилией. Кроме тебя, меня здесь никто не знает.
— Не бойся, не выдам.
— Знаю.
Павло с удивлением посмотрел на брата:
— Откуда… знаешь?
— Другие времена настали.
— Ты думаешь, я страхом живу?
— Многие страхом сейчас живут. Каждый норовит при случае что-то сделать, чтобы потом легче было отпираться. Все, — продолжал Степан, — кто веру утратил, грунт, и людей боятся, и смерти, конечно.
«Перестань, потому что терпение мое лопнет… Не растравляй душу мою…» — подумал Павло, а вслух сказал:
— А я и веру не утратил, и грунт у меня под ногами прочный, отцовский… С этой верой я сюда и пришел.
— С этой-то верой ты даже землю родную отдал врагу на поругание, на грабеж? Думал ты когда-нибудь над этим?
Павло сорвался с места, подошел к Степану.
— Моя вера тебе не известна. И не тронь ее… Я за нее, может, кровью плачу. Понял?
Степан слушал брата, не перебивая. В словах его улавливал он отголоски чего-то далекого, еще довоенного, когда им, подпольщикам, приходилось вести борьбу еще и с фальшивой пропагандой оуновцев, цель которой состояла в подрыве симпатий к Советской стране. Уже тогда нетрудно было распознать цену, в которую бы обошлась «самостийная и независимая». Не думалось только, что придется столкнуться с этим так близко, непосредственно и что кто-либо из них, Жилюков, с деда-прадеда бедняцкой доли, попадется на этот обманный крючок и так крепко на нем зацепится.