— Все брали. Были и ваши, чего греха таить. Разве мы спрашивали? Да они и не говорили. Брали — и все.
— Ну-ка, хлопцы, всыпьте ему, чтобы не был таким разумным, — приказал сотенный.
Несколько конников бросились к деду, схватили его, оголили спину и начали хлестать в несколько нагаек. Вскрикнули женщины, заплакали дети.
— И за что же вы его? — подошла к сотенному молодая женщина с девочкой на руках. — Он же отроду никому зла не делал.
Сотенный крикнул хлопцам, и те опустили нагайки.
— Ну, скажешь, давал партизанам лошадей?
Старик не вставая повернул к сотенному побагровевшее лицо:
— Плохи ваши дела, если старика ни за что ни про что бьете.
— А не подох бы ты, старый пес? — выругался один из тех, которые били.
— Я подохну, но и вы не надышитесь.
— Заткните ему глотку! — гаркнул сотенный.
— Смилуйтесь… — снова начала просить женщина.
Сотенный окинул ее тяжелым взглядом:
— И у тебя спина чешется?
— Отец мой…
— А-а, о-те-ец? — усмехнулся зло сотенный. — Хлопцы, положите-ка дочечку рядом да почешите ей спину, чтобы не лезла не в свое дело.
Молодая женщина забилась в руках дебелых хлопцев, да куда ей вырываться… И вот она уже лежит рядом с отцом, оголенная, а оуновец наступил сапогами ей на руки, держит. Другой ноги к земле прижимает. И гуляет по белому материнскому телу сыромятная нагайка.
— Вот так! Так… — приговаривает сотенный.
Не своим голосом вопит девочка, кричат женщины.
— Ти-х-хо! Не то я вас всех усмирю… Хлопцы! — обратился сотенный к всадникам. — Обыскать всё. Все уголки!
Обозленные на погоду, на начальство, на самих себя и на свою судьбу, оуновцы шныряют по сараям, загонам, хатам, переворачивают все вверх дном. Во дворы, на землю выбрасывают домашние пожитки, уцелевшие от грабежей продукты, и женщины бросаются к ним, стараются кое-что спасти.
— Зачем, вам все это нужно? — не выдержав, спрашивает сотенного Жилюк.
— Тебе жалко? — со звериной злобой отвечает сотенный. — Жалко это бандитское племя? А мы их вот так! — И, отогнав своих, длинной автоматной очередью полоснул по женщинам. — Вот так!..
Несколько женщин остаются лежать на куче пожитков, остальные бегут за сараи, прячутся в кустарнике.
— Всех сюда! — приказывает сотенный.
И озверелые от разбоя и крови оуновцы стаскивают убитых и раненых в одну кучу, ловят и тащат за косы женщин, волочат детей. Убивают, раненых приканчивают прикладами, рубят саблями. Их крики раздирают Павлу душу, и он, чтобы не сойти с ума, выпускает в воздух, по верхушкам сосен, тугую автоматную очередь.
— Перестаньте! — надрывно кричит Павло неизвестно кому. — Остановитесь, холера вам в бок!
Оуновцы в недоумении смотрят на Жилюка: кого им слушать? Пьяный раскатистый смех выводит их из оцепенения. Хохочет сотенный. Держа автомат наготове, он подходит к Жилюку.
— Я пристрелю тебя! Как собаку!.. Ты что надумал? Командовать мною? Прочь!
Какое-то мгновенье они уничтожающе смотрят в упор друг на друга, готовые перегрызть один другому горло, но что-то мешает им, не позволяет перейти эту невидимую, но нерушимую межу. Сотенный первый отводит взгляд.
— Где лошади? — кричит он. — Нашли лошадей? — И вдруг, словно что-то вспомнив, хватает за руку девочку, мать которой только что секли нагайками вместе со стариком. — Где ваши лошади, а?
— Не знаю, — всхлипывает девочка. — Василько погнал их пасти.
— Куда же он их погнал? Скажешь — и мы отпустим твою маму.
— Вон туда, — показывает рукой девочка. — К озеру.
— Хлопцы! Айда на озеро. А хутор сжечь, чтобы и следа не осталось!
Десяток всадников скачут на дорогу, ведущую к озеру, а остальные поджигают хаты, сараи, стога сена.
— Сено не жечь! — кричит сотенный. — Давайте его сюда! — показывает на трупы.
Через несколько минут убитых покрывают охапками сена.
— Теперь поджигайте! Да набросайте сверху кольев, чтоб лучше припекло, — приказывает очумелый от клокочущей злобы и выпитого самогона вожак. — И этих туда же, — кивает на недвижно лежащего старика и его дочь. — А ты? — спрашивает девочку. — Пойдешь к маме? Ну, иди, иди…
— Дядя, — лепечет девочка, — не убивайте меня… И маму не убивайте. Я вам коров буду пасти…
Сотенный криво усмехается.
— Хорошо, хорошо… А теперь иди к маме, иди!
Девочка ступает к лежащей на сырой земле матери. Вдруг за спиной гремит сухой короткий выстрел. Девочка, вздрогнув, оглядывается, большими глазами удивленно смотрит на «дядю» и медленно оседает на землю.