По небу шарили быстрые руки прожекторов.
— И зачем они им подсвечивают? — недовольно проговорил один из ремонтных рабочих. — Сбить не собьют, а себя обнаружат.
— Служба, — высказался другой. — Такая у них служба.
— Освещают цель, — добавил Жилюк.
Впереди по ходу поезда взметнулись несколько гигантских огненных снопов. Они вздымались все чаще, а в небе все гуще вспыхивали огни разрывов. Земля, притихшая от усталости, заохала, застонала, поднималась заревами пожаров. Взрывы то приближались, то отдалялись, то ослабевали, то раздавались с новой силой. Моторист сбавил скорость, дрезина прокатилась несколько десятков метров и остановилась.
— Посигналь им, — сказал моторист и ткнул рабочему фонарик. — Дальше не поедем.
Рабочий грузно спрыгнул на насыпь и пошел навстречу поезду. Вскоре он возвратился.
— Остановились, — сказал глухо.
— До города отсюда далеко? — спросил Степан.
— Километров пять. Здесь рядом шоссе, но вряд ли сейчас кто-нибудь туда поедет.
Из дрезины вышли все, собрались на насыпи и смотрели на город, бушевавший пожарами.
— Перемесит, проклятый. Опомниться не даст.
У эшелона, стоявшего совсем близко, суетились люди. Уже рассвело, и было видно, как некоторые выносили из вагонов чемоданы, ссаживали детей.
К дрезине подошли несколько человек.
— Надолго стали?
Никто не торопился с ответом.
— Разве не видите? — наконец сказал кто-то из ремонтников, — Может, и совсем не поедем. Колея, видать, начисто разбита.
— Скажите там, чтоб не шатались у вагонов, — посоветовал моторист, — могут заметить, и тогда…
«Пойду, пожалуй, — соображал Степан. — Застряли, видно, надолго». Он еще немного постоял в нерешительности и, не говоря никому ни слова, спустился с насыпи.
III
Разлучаться со смертью, когда ты уже решился принять ее, — не так-то просто. Андрона Жилюка втянули в кузов грузовой машины, и он уже приготовился крикнуть в толпу свои последние слова. Это он решил твердо, а все остальное, что творилось кругом, было каким-то смутным, страшным сном. Поэтому Андрон не сразу сообразил, почему руки, так цепко державшие его, вдруг ослабли, солдаты встревожились, куда-то побежали, стреляя из автоматов, толпа на площади заколыхалась. В ушах — трескотня выстрелов, крики, а он стоял под виселицей на необычайно зыбком помосте, готовом в любую секунду выскользнуть из-под его ног. Андрон стоял, мужественный и сильный, и до его сознания никак не доходили крики односельчан:
— Андрон! Бегите! Удирайте!
Что-то горячее обожгло ему руку выше запястья, и Жилюк опомнился, сообразил, где он и что с ним.
— Прыгайте, — дернула его за рукав Анна и соскользнула с кузова.
Или ее рывок, или какая-то иная сила толкнула Андрона, но он чуть ли не мешком свалился на землю. Хорошо, что в последнюю секунду придержался здоровой рукой за борт.
Чудно́! Он еще живой! У него даже рука болит повыше кисти… Живой! И он во весь дух пустился бежать, прячась за хатами. А кругом кричали, трещали автоматы, свистели пули, с ревом рыскали мотоциклисты…
…К вечеру, когда немцы, не поймав «партизан», подожгли еще несколько дворов и поспешно уехали, глушане собрались в бывшей графской усадьбе.
— Что же нам делать? — спрашивали друг друга.
Между ними не было ни Гураля, ни Степана. Придавленный горем старый Жилюк сидел на каком-то комельке и поглаживал висевшую на перевязи руку.
— Не сегодня завтра фашисты снова сюда придут, — сказал Хомин.
— Известно, — добавил кто-то, — так они нас не оставят.
— Ну, а пока есть время, надо приготовиться да встретить их как следует.
— Чем?
— В своей хате и стены помогут, — ответил Хомин. — Надо бить их, проклятых, чем попало. Иначе — гибель!
В дальнем конце подворья из прибрежных зарослей вынырнули две фигуры. Постояли, осмотрелись и начали быстро приближаться к собравшимся.
— Это Устим, — раздался чей-то голос.
— С ним еще кто-то…
— Вроде бы Андрейка… Андрон, вон и твой меньшой объявился.
Жилюк вяло поднял голову, равнодушно посмотрел на идущих. Взгляд его был холоден, как лед.
— А где же Анна? — послышались голоса.
Отсутствием Анны был взволнован, видимо, и Гураль. Когда он окинул быстрым взглядом собравшихся и не увидел среди них ту, которую больше всех желал видеть, обессиленно опустился на комель рядом с Андроном. Автомат положил себе на колени.
Оба — и он и Андрей — были забрызганы грязью, потные и усталые. Все смотрели на них молча. Устим нарушил молчание, обратился к Хомину: