Никто больше не обращал на меня внимания, и я ушла. При первой возможности я стала разыскивать маму на стадионе.
— Геленка! — заметила меня мама и бросилась мне на шею.
В глазах ее стояли слезы.
С какой бы это стати она плакала? Оказывается, от восторга, что спартакиада в полном разгаре, и у мамы душевный подъем. Теперь главное — держаться, не проговориться о моих спортсменках. Надо справиться, раз уж я даже с нашей Милуш заключила перемирие!
Мама предложила:
— Пойдем где-нибудь посидим, я с утра ничего не ела и умираю от жажды!
Все оборачивается намного лучше, чем я ожидала. Достаточно только взглянуть на маму, и сразу станет ясно, как она закрутилась (она даже похудела, и это ей очень идет). Понятно, она нарочно сказала, что хочет есть, чтобы посидеть со мной. Это надо ценить, и я так обрадовалась, что она ради меня забыла о своих любимых занятиях, что пренебрегла всякими тактическими ухищрениями: как только нам принесли ветчину и сок, я все ей выпалила.
Она слушала очень внимательно и долго молчала. Она продолжала молчать и тогда, когда к ей выложила все до конца, и смотрела мне прямо в глаза. Это было даже неприятно.
— А тебе не кажется, что Ева взрослая для удочерения? — спросила она наконец.
— Ни о каком удочерении речи нет, у нее есть мать. И отец у нее есть, только из-за матери она с ним не видится. Я не очень во всем этом разбираюсь и знаю об их отношениях только со слов Марии. Когда пани Моравкова бывает дома, Мария часто ходит к ней. А еще к нам приходила Женщина — инспектор опекунского совета — ясно, что из-за Евы.
— Как же Мария тебе не объяснила, что нужно для этого сделать? Я даже удивляюсь.
— Но я с ней не говорила, я хотела раньше посоветоваться с тобой.
— Со мной? Странно.
И мама снова посмотрела на меня долгим, непонятным взглядом.
Потом выпила полный стакан сока, облокотилась о стол и спросила:
— А что скажет Мила?
— Я сама боюсь, — призналась я. — Ты лее знаешь ее.
— Да, — сказала мама. — Похоже, я знаю, что она ответит.
Конечно, известно, что скажет Мила.
— Вот новость! Первый раз в жизни Жирафка придумала что-то путное.
— Еще чего! — не удержалась я.
— Опять ссорятся! — засмеялась мама.
Она полулежала в кресле, задрав ноги на стол. На голове — холодное мокрое полотенце. Все это ей очень шло.
— А я-то думал, что ты наконец выросла, — проговорил папа.
— Тебе мало, ты хочешь, чтобы я еще подросла?
— Папа имел в виду не твой рост, а твою зрелость, — сухо и ядовито прокомментировала Милуш.
— И что Ева подумает о нас? — прошептала мама. Чтобы ее обнять, мне пришлось опуститься на колени. Мама спрятала лицо у меня в волосах.
— Ты только подробно узнай, что надо сделать. Не помешает ли, что мы живем в разных городах? А ты хочешь вернуться? Я боюсь, что не хочешь. Ну ладно. Как только кончится этот сумасшедший дом, я позвоню Марий. Наверное, она в курсе дела. Еве пока ничего не говори, потому что неизвестно, получится ли. Однако я думаю, что в ее возрасте главное не проблемы, связанные с органами опеки, а совсем другое.
— Но Еву и эта проблема мучит, — заметила я. — Прямо удивительно: наша Лени переживает не за себя, а за кого-то другого! — воскликнул папа с иронией.
Мама взглянула на него с упреком, но не успели они вступить в спор, как вмешалась Милуш в полном соответствии со своим характером:
— Ничего, за два дня не замучается.
— Да, сейчас не время мучиться, — сказала мама. — Вы знаете, в нашей группе есть одна цыганка. Замечательная девушка! Вот она приходит ко мне и говорит, что приехала ее родня из Словакии, хочет на нее посмотреть, и попросила меня достать билеты. Я, понятно, говорю, что попробую, а она потребовала шестьдесят билетов!
— Ладно, я пойду, — сказала я. На меня опять перестали обращать внимание.
— У меня есть для тебя билет, — сказала мама вместо прощания. — Пойдешь смотреть?
— Не беспокойся, билет у меня есть. Я буду репетировать с девушками и постою там минутку, ладно уж.
Так и быть, постояла я немножко. Тут мне и рост пригодился — по крайней мере, все видно. Тем, кто стоял за моей спиной, пришлось гораздо хуже. Они там коридор сделали. Странно, никто не ругался, никто не требовал, чтобы я нагнулась. Это вообще был день чудес. Когда мы поднимались в гору на стадион, нас даже автобус подождал.
А вообще, это был день, полный глупостей. Моих, конечно, глупостей. Я так устала, что ног под собой не чувствовала. Ясно, от глупости — могла бы спокойно сидеть на трибуне.