Дождь в это время занимался одним из вышеперечисленных дел. Только, в отличие от Олега, он ещё начинал бояться полуночи. Последние семнадцать лет Дождь боялся полуночи так, как будто сам верил во все свои сказки про чертей и бесов, и смерть, и дьявола о трёх головах.
Страшнее всего ему становилось, когда он выключал в квартире свет, и они оба ложились спать на скрипящие и похожие как братья-близнецы полосатые диваны.
Потому что Олег постоянно что-то шептал перед сном. А Дождь, как назло, точно знал, что его друг призывает смерть пожаловать хотя бы этой ночью. Просит чёрную костлявую нечисть прийти за ним, чтобы больше не просыпаться каждым новым утром, потому что он уже был не в силах видеть ни эту новую весну, ни этот просыпающийся от зимней спячки красивый мир.
Потому что Олегу уже больше не на что было надеяться: у Олега никогда больше не могло быть планов на будущее (как у вечно болтливых соседей), семьи и детей (какие были даже у кошек, которые по утрам торопились принести котятам свежий завтрак), перспектив (которые были и у самой невзрачной гусеницы, знавшей, что однажды она станет прекрасной пёстрой бабочкой). У Олега не было ничего этого.
Дождь засыпал и часто думал, а что́ из этого есть у виновных в том роковом несчастном случае, произошедшим с его другом? Есть ли у них семьи? Есть ли планы на будущее — лето и отпуска? Перспективы, вроде карьерного роста? Дождь засыпал и часто представлял, как он лишает всех тех нелюдей их чёртовых планов. Дождь представлял, засыпал и засыпал, представляя. Пока новое весеннее утро не будило его родным голосом друга:
— Я не умер?
Так шли дни и годы.
И вот однажды, наверное, в такой же светлый и тёплый весенний день, когда на тополях за их окном распускались первые почки, а кошки носили завтраки своим котятам, и мошки пикировали в прозрачные точки росы, Дождь проснулся от привычного вопроса:
— Я не умер?
— Нет, Олег, не умер, — Дождь потянулся на постели, лениво свесил ноги, приоткрыл сонные глаза и закричал.
— Что случилось? — испугался Олег.
— Просто… просто… да тебя нет, Олежа!
— Меня нет? Точно? Ты уверен? — взволнованно спросил его друг.
— Точно нет, — кивнул Дождь. Он видел смятый за ночь плед на полосатом диване, видел стоптанные клетчатые тапки друга, которые он не одел сегодня и уже не оденет никогда.
Потому что Олега больше просто не было. Не было на постели, не было на кухне за плитой, не было за столом, где он закуривал вечернюю сигарету, не было на лавке у подъезда, где щебетала вечная пёстрая толпа соседей.
Олега больше не было нигде.
— Я умер, — сказала пустота.
И только коричневый ласковый кот точно прыгнул на голос бывшего хозяина и стал тереться о спинку старого дивана.
— Ты умер, — подтвердил Дождь. И впервые за семнадцать лет подошёл к старому трюмо, налил полный гранёный до краёв, выпил, поперхнулся, ещё раз посмотрел на диван Олега…
И пошёл бриться. А потом — ставить чайник, чтобы заварить крепкий чёрный кофе.
— Тебе две ложки или одну? — спросил он друга из кухни.
— Две, — ответил невидимый Олег, открыл окно в комнате, пустив внутрь сладкие запахи раннего утра и новой весны.
— Олег, когда позавтракаем, мы пойдем гулять? — спросил Дождь, подавая куда-то к дивану наугад полную кружку кофе.
— Спасибо, да пойдем. Только попью и умоюсь.
Потом они, бывало, подолгу сидели во дворе, встречались с соседями и обсуждали с ними все волнующие их дела, обычно это бывали сплетни про других таких же соседей: у Гали снова окотилась кошка, ага — родила четырёх красивых котят; Валерка, гад, как схоронил мать, так ещё не просыхал ни дня; Володька, как всегда, припёрся пьяный, скандалил вчера с матерью, а Сашка помирился с женой и опять живет с ней.
Друзья кивали и соглашались.
И снова наступал влажный сиреневый вечер, и сумерки сменялись ночью, когда Дождь, как обычно, смотрел в комнате телевизор или готовил поздний ужин, а Олег проверял наличие горячей воды или наблюдал за тем, как зажигаются в квартирах соседей яркие золотые огоньки, как зовут мамы и бабушки детей и внуков с улицы ужинать, как деловито снуют из машин в двери подъездов молодые люди с дипломатами, спеша к верным и любящим жёнам.
Дождь в последнее время перестал бояться полуночей.
Он слышал, что каждую ночь друг тихо спрашивает кого-то, почему смерть оказалась такой несправедливой и такой похожей на жизнь, и как кто-то отвечает ему что-то неразборчивое из темноты.