Василия Михайловича опять начала одолевать хандра, и он решился, пройдя раз по фойе, отправиться домой.
На площадке было рассеяно несколько групп… Какие-то две маски очень маленького роста, схватив под руки белокурого юношу с миниатюрной, сладенькой физиономией и которого они называли Колей, бежали к буфету.
— Дай мне лимонаду, Коля! — пищала одна.— Я так вспотемши!..
— А мне яблока, Коля! — говорила другая…
Какая-то маска, довольно плотного и, должно быть, весьма сантиментального свойства, таща за собой молоденького моряка, которого
говорила ему жеманно и нараспев:
— Я вижу, воспитанник бури, что сердце твое еще не испытывало любви?..
Молодой человек, казалось, не совсем довольный эпитетом воспитанника бури и, заметив на губах Василия Михайловича, шедшего подле них, улыбку, от которой тот не мог удержаться при словах маски, сказал:
— Убирайся ты, маска, со своей чепухой…
— Ах, боже мой! — возразила маска, закрываясь в порыве стыда рукой.— Какой недоступный…— И потом, устремив на Василия Михайловича сладкий взор, прибавила что-то, как будто мимоходом…
Василий Михайлович, как видно, не чувствовал большого расположения продолжать разговор и повернулся было к дверям, как вдруг черное домино с пунцовыми лентами взяло его за руку и тоненьким, едва слышным голосом сказало:
— Пойдем в залу… здесь холодно… я хочу говорить с тобой…
Сердце Василия Михайловича сильно забилось.
«Это она,— подумал он,— непременно она: как она ни старается переменить голос, я узнаю ее».
— Тебя давно не было видно,— сказало домино, когда они пришли в залу.— Правда ли, что ты был влюблен?..
— Может быть,— отвечал смущенный Василий Михайлович,— только «был» тут не нужно.
— А! Ты влюблен до сих пор? Это, впрочем, немудрено было отгадать по твоему грустному виду: ты бродил целый вечер один, бледный, как статуя командора.
— А вы меня давно заметили?..
— Во-первых, в маскараде не говорят вы… Пари держу, что ты не любишь маскарадов, никогда не бываешь в них и сегодня пришел, потому что она назначила тебе здесь rendez-vous?
— Первое справедливо: я не люблю маскарадов; но свидания не назначал мне никто…
— Зачем же ты пришел сюда?..
— Надеюсь ее встретить…
— Но как же ты узнаешь ее под маской?..
— Я и сам не знаю… Какой-то таинственный голос шептал мне: «Иди, ты увидишь ее…» И я решился пойти…
— Вы давно не видались?
— Давно… потому что меня не было в Петербурге.
— А! Ты уезжал! Я предчувствую, что тут целый роман. Знаешь ли, я большая мечтательница и люблю создавать себе разные романы. Иногда мне случалось угадывать… Посмотрим, не угадаю ли я теперь. Та, которую ты любишь — девушка…
— Первая ошибка! Теперь она замужем.
— Ну, верно, была еще девушкой, когда ты влюбился в нее?
— Да…
— Какие-нибудь обстоятельства разлучили вас… воля родителей, может быть, недостаток состояния с чьей-нибудь стороны…
— Этот роман случается слишком часто, однако ж это не мой роман. Препятствия были, но она сама причиной их…
— Так это любовь безнадежная… она не любит тебя?
— Не знаю. Впрочем, на что вам… на что тебе знать все это?
— Может быть, я могу помочь тебе… Я страсть как люблю помогать влюбленным… Скажи же мне, отчего ты уезжал…
— Оттого, что меня призывали домашние дела.
— Так не любовь заставила тебя уехать?
— Поводом к этому была не любовь, но я ухватился за случай и хотел вовсе не возвращаться сюда или возвратиться только тогда, когда пройдет эта любовь, чтоб не нарушить спокойствия любимой женщины…
— Однако ж ты возвратился… Я не могу понять тебя… если ты возвратился, значит — любовь твоя прошла, а ты мне сказал уже, что ты влюблен до сих пор.
— Я здесь только на несколько дней и потом навсегда или, по крайней мере, очень надолго уеду опять…
— Она знает, что ты здесь?
— Нет, и дай бог чтоб не узнала!.. Я уже раскаиваюсь, что пришел сюда…
— Славный комплимент твоей маске! — сказала домино, засмеявшись…
— Нет, я не так выразился,— возразил смущенный Василий Михайлович.— Я хотел сказать, что мне не следовало являться сюда… потому что я дал обещание не преследовать ее: пусть же она, по крайней мере, не знает, что я изменил обещанию… Больше нам негде встретиться…