А потом в праздник святого мученика Кириака (8 августа) ангел, вернувшись, по обыкновению отвёл её полюбоваться раем и, укорив её за пренебрежение прутом, со всей явственностью показал ей его достоинство и дерево, от которого он отломил оный. Затем, придя в себя, она по порядку изложила духовнику своему узнанное от ангела, поскорбев, что велела так обстругать оный [прут]. Когда же слух о сем благоуханном пруте распространился в народе и многие пожелали его увидеть да потрогать, а стыдливая дева страдала по причине сих частых посещений, случилось так, что от прикосновения некоего человека (все сообщают, что он был распутником. – прим. англ. пер.), вышеупомянутый прут лишился аромата сладчайшего благоухания. И оттого дева скорбела, что сие сообщили тому, из-за чьего касания иссяк небесный аромат. Но говаривала она обычно, что (как узнала она от святого ангела) сим прутом можно побивать диавола (в итоге сей прут стал с успехом использоваться при актах изгнания бесов из одержимых. – прим. англ. пер.).
ГЛАВА VI. О ТОМ, КАК АНГЕЛЬСКОЕ СИЯНИЕ ИСЧЕЗЛО ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО НЕКТО ИНОЙ ПРЯТАЛСЯ В КАМОРКЕ ЕЁ
Как-то в другой раз родственник сей девы именем Николай вместе с духовником её зашёл к ней в гости; и после обычной беседы скромная дева сообщила им, что охотно бы уединилась на два или три часа в своей каморке. Итак, она попросила их выйти погулять на какое-то время, уповая, что, внутренне сосредоточившись в их отсутствие, она обретёт некую особую благодать. Особенно же упрашивала она Николая не возвращаться раньше, чем через два или три часа. А когда он поступил так, как его просили, духовник девы без её ведома тайком проник в её каморку. Дева же, думая, что она осталась в комнате наедине с собою, тут же стала готовиться восприять благодать Небесного Жениха, стуча во внутренние [покои] неба. И вот, когда миновало почти полчаса после полудня, вошёл к ней ангел Господень, облетел место, где она, больная, лежала в постели, но ближе к ней не подступил. Дева же, видя, что невозможно ей усладиться радостью присутствия его, встревожилась и горько заплакала. Итак, спросила она ангела, не оскорблён ли Господь каким-нибудь прегрешением её, из-за чего не удостоилась благодати сей. Но он, отвечая, молвил: «Никоим образом, но [сие случилось] из-за присутствия того, кто тайно сидит в каморке твоей и пытается изведать да испытать уготованную тебе благодать».
Сказав сие, ангел отошёл от неё. Тогда дева, лишённая столь блаженного утешения, крепче опечалилась и зарыдала ещё более горько оттого, что на этот раз не испытает восхищения духа, хотя часто прежде удостаивалась милости ангельского посещения. И вот, духовник её, услыхав, как горестно она плачет, встав, сообщил ей, что он тут. Услышав сие, она смутилась ещё больше, чем если бы это был другой; ведь она достаточно часто рассказывала ему о своей жизни, так что он мог бы не разведывая поверить, что в ней действует благодать Божия. Когда же она оправилась от сего смятения и обрела спокойствие, любящий и милосердный Бог поступил, как прежде часто поступал: вознёс её потом в исступлении над нею самой. Тогда исполнилось над нею сказанное псалмопевцем: «Ты обратил сетование мое в ликование, снял с меня вретище и препоясал меня веселием» (Пс. 29:12).
ГЛАВА VII. О ВОСХИЩЕНИИ ЕЁ В МЕСТА ЧИСТИЛИЩНЫЕ И К РАДОСТЯМ РАЙСКИМ, ОТКУДА ПРИНЕСЛА ОНА ВЕНОК, ПОДАРЕННЫЙ ЕЙ ПРЕСВЯТОЮ ДЕВОЙ
Восхищена она потом была, вознесшись духом, в места чистилищные, где среди прочих, терпящих тяжкие и многообразные страдания, увидела также наказуемые души друзей своих, после чего сурово сокрушала тело своё ради их избавления и облегчения. И вот, после обозрения сих мест чистилищных и многочисленных мест мучения, где души прискорбно страдают за различные прегрешения, была она по милости Божией переведена к созерцанию радостей жизни вечной. Где воочию (sane) видела, как всемогущий Бог в Самом Себе приемлет славу Свою, согласно речению: «Я первый и последний (ср. Ис. 44:6), и не дам славы Моей иному (Ис. 42:8)»; видела также, как святые мученики, исповедники, пророки, девы и прочие чины блаженных приемлют славу свою в самих себе и благодаря изобилию отрады друг через друга ею взаимно наполняются. Когда же обозрела она сии радости, многие святые, заговорив с нею, стали нежно её утешать и, побуждая к терпению, говорили так: «Разве ныне здесь сущих гнетёт и тревожит что-нибудь из тех многих невзгод, что они перенесли в мире ради Христа?» Тут подступила к ней Пресвятая Дева Мария в славе великой и, обратившись к ней с дружелюбною речью, спросила её: «Почему, возлюбленнейшая дщерь, пришла ты с обнажённою главой и не украшенною?» Тогда сия дева ответствовала: «Возлюбленнейшая Владычица Дева Мария, на то воля Господа моего и Бога, и в таком виде привёл меня провожатый мой». И вот, после долгой задушевной беседы Богородицы с сей девой, когда подошло ей время вернуться к телесным чувствам, сие ей Матерь Христова молвила слово: «Возлюбленнейшая дщерь, мужайся, и да укрепляется сердце твое (Пс. 26:14) в терпении скорбей, ибо за нынешние страдания свои ты обретёшь дивную и великую славу». И продолжила Пресвятая Дева, вопросив её: «Не хочешь ли венок на голову свою?» Та ответствовала: «У меня здесь собственной воли быть не может». Когда же взглянула она на своего ангела-провожатого, и он ей, отказавшейся от воли своей, дал согласие на то, чтобы она приняла [венок], Пресвятая Дева молвила: «Прими на главу свою сей венок, который на земле может пробыть лишь семь часов. Да передай оный в руки духовника своего и скажи ему, что это Я требую от него, дабы уверовал в дар всемогущего Сына Моего и поместил сей венок на главу изваянию Моему, что находится в церкви». И вот, после завершения сего, вернулась дева-созерцательница (virgo theorica) к телесным чувствам, от всей души благодаря Господа за столь умилительное утешение. И хотя она была в неведении, что получила таковой венок телесно, однако, когда случайно или по настоятельной необходимости положила руку на голову, то стащила цветочный венок, в коем узнала благодаря сладчайшему аромату тот, что был возложен на неё рукою Пресвятой Девы; и сохраняла она его у себя почти семь часов после своего возвращения. Был же сей венок голубого и ярко-жёлтого цвета, да складчатый (взор человеческий не видывал доселе такого), и исходил от него на диво нежный аромат – потому-то и удерживала Лидвина при себе столь прекрасный и яркий венок столь долго, сколько могла.