Лешка, затаивая дыхание, поднялся, взял ружье и медленно, на цыпочках, стал подходить к дверям. Приготовясь стрелять, в случае чего, он тихо, по сантиметрам стал открывать двери на веранду стволом ружья. Шаги по сухим листьям в это время пошли в обратную сторону, мимо окна. Лешка подался к нему и поглядел наружу через стекло. Навеянные ветром листья под окном лежали ровным слоем, хорошо различимые в ярком свете полной луны, но никого, кто мог бы производить слышимые шаги, не виделось.
Теперь шаги двигались к входным дверям. Веранда распахнулась перед Лешкой пустым объемом, а за стеклами стоял сонный, весь в причудливой игре теней и лунного света лес, глубоко просматривающийся, с таинственным мерцанием не то инея, не то холодной росы. Но никого не увидел Лешка снаружи.
В ту же минуту вкрадчивые шаги таинственного незнакомца затихли у крыльца. Лешка босиком, на одних пальцах, сделал два-три шага и резко сбросил крючок запора с петли – в широкий проем рванулся стылый воздух с запахами леса и талой воды. Глазам открылось свободное, хорошо видимое пространство, мягкие тени от домика, близких деревьев, ограды – и всё. Тишина, покой… Лешка вышел на крыльцо, поглядел в ограду, в лес, но и там была пустота. Те же тени, тот же лунный свет, холодный стоячий воздух. Он, ежась, вернулся в домик, закрыл на крюк двери, оставил у себя ружье. Боязнь неизвестного, необъяснимого у него не проходила.
Какое-то время все было тихо. Лешка даже ощущал, как струился лунный свет в окошко. А потом вновь зашлепали по листве шаги. Раз, другой, пошли в сторону крыльца, зашелестели за окном. Лешка снова поднялся, снова повторил то же самое, но более осторожно, и опять никого не увидел.
Тревога стойко держалась под сердцем, знобила спину, не давала спокойно думать, лежать. Лешка посмотрел время: был второй час ночи. Ясно, что охотники заночевали на дальнем озере и ждать их бесполезно. Дом егеря был близко, сразу за оградой базы, и Лешка подумал, что можно уйти к нему – места в обширном доме много. Но как объяснить свой столь поздний приход? Сразу догадаются, что струсил один в домике.
Лешка снова лег, томясь тревожным ожиданием загадочных шагов, и услышал их с мучительным напряжением. Та же нелегкая поступь, то же шуршание опавших листьев, та же остановка у крыльца… Лешка терзался в различных предположениях по поводу происхождения этих шагов, но ни на чем не мог утвердиться. Ну прямо зверь-невидимка или человек-привидение! Оставалось одно: спать. «Пусть себе это нечто ходит – вреда от него пока нет, лишь бы другого чего не случилось…» Этого «другого» он и боялся. Вспомнился ясный женский голос, навалившаяся тяжесть… А вдруг там, снаружи, только и ожидают, когда он уснет?… В трепетном том ознобе, в жутком беспокойстве Лешка и уснул, не заметив как.
Утро было солнечным, тихим. Лешка проснулся сразу, как по команде, и оглядел комнату: все было на месте, и он цел и невредим. Ночные страхи вспомнились с легкой веселостью, но без смеха, а тем более иронии. Все же было какое-то наваждение: память цепко держала и голос, и туманное явление, и тяжесть, и шаги…
Едва Лешка оделся, как пришла жена егеря с крынкой свежего молока. За завтраком и застали его вернувшиеся охотники. Лешка не сдержался, рассказал им про рогатое существо и ночные шаги, но обо всем остальном умолчал.
– То рысь была. У нее уши что рога, – утвердил свое мнение отец. – А по листьям мыши бегали. В такой тишине они, как лошади, топают.
Лешка не стал возражать, в чем-то согласившись с доводами взрослых, но не расстался со своей тайной: всему на свете есть причины, все можно объяснить, но всего никто не знает.
Чужое зло
Долго и трудно, урывками сшибали мы с матерью жесткую траву по кустам, заготовляя сено корове на зиму. Большей частью косил я один. Мать билась на колхозной работе, а уж сгребать и складывать сено она каким-то образом вырывалась. Я понимал, что от этого трудного сена зависела жизнь коровы, а от нее – наша, и не роптал, гнулся, забываясь ночами в коротком и горячем сне. Но набитые и не раз сорванные до крови мозоли, исколотые и исцарапанные ноги, искусанное комарами тело, недетская работа при скудном питании не так мучили меня, как тревожные переживания об охоте – на нее не оставалось времени: мы уходили, когда утренняя заря едва разгоралась, и приходили, когда потухала вечерняя. А в это время над озерными береговыми плёсами стали мотаться одинокие стайки вылинявших диких уток, и чем дальше, тем объемнее и гуще текли они из-за камышовых зарослей.