Шумков хотел остаться честным перед самим собою. Вспоминал не однажды, как все случилось, придирчиво спрашивал себя — виноват? Да нет же… Разумеется, можно бы не скрывать, что видел убитого Воронина. Но тогда пришлось бы разъяснять и оправдываться, а это — как хорошо знал Шумков — все равно бросает на человека определенную тень. Обязательно найдется такой, что не поверит, вот и доказывай тогда…
Промолчать было лучше. Для всех лучше. Главное, перед собою чист, совершенно чист, и нет необходимости прятать глаза…
Жаль только, что вынужден притворяться перед Ниной. Та любовь, которую испытывал Шумков, требовала искренности и самоотречения. Она долгие годы возвышала Шумкова и в глазах окружающих, и в своих собственных глазах…
Но теперь, когда Шумков вынужден что-то скрывать от Нины, прежней искренности нет, и это мешает.
К примеру, Шумков давно убедил бы Нину, что незачем ждать Сашу, незачем понапрасну страдать. Глубину своего чувства Шумков доказал, Нина может на него положиться. Она будет счастлива и довольна. Не говоря обо всем прочем, Шумков получает литерную карточку, и детям не придется голодать. Детей Нины Шумков согласен считать своими, родными.
Грустно видеть, как Нина худеет день ото дня, бледнеет. Лицо у нее ссохлось, белокурые волосы стали тускло-серебряными. Почти не смеется, не шутит. Господи, чего бы не сделал Шумков ради этой женщины!
На все готов, а вынужден бездействовать, как связанный. Сидит, смотрит на Нину, молча страдает.
Нина закончила просматривать тетради, сложила их стопкой, отодвинула.
— Чаю, Коля, согреть?
— Согрей, если не трудно… А может — я сам?
Помолчала, задумавшись. Потерла глаза пальцами и неожиданно сказала:
— Сегодня пришло извещение… что Саша пропал без вести.
Шумков не сдержал изумления:
— Так быстро ответили?!
— Нет, — сказала Нина. — Я не запрашивала.
— Сами прислали?
— Я не могу понять, как это — пропал… Как это человек пропадает без вести… То есть, вообще-то можно представить: вот было сражение, потом человека не нашли! Но ведь найдут же! Разве случается, чтоб совсем не нашли?
— Бывает, — сказал Шумков напряженным голосом.
— Не понимаю. Человек не иголка… Ты можешь объяснить?
— Просто поверь, что бывает.
— Я не представляю.
— Ну, например, утонул где-то на переправе. Или в разбитом доме завалило. Война ведь. Ты вообразить не можешь, что там творится.
— Тогда сообщили бы, что погиб.
— Его просто не нашли.
— Но ведь он может оказаться и живым?
— Вряд ли.
— Почему?
— Жив, если сдался в плен.
— И только?
— Другие случаи редки, Нина.
— Он не мог сдаться, о чем ты говоришь!
— Нина, — с искренним волнением сказал Шумков, — мне проще было бы тебя успокоить… Вот происходят ошибки с этими извещениями. Я начну убеждать, что здесь очередная ошибка, и ты поверишь. Но это не нужно. Обман не принесет облегчения.
— Ты о чем, Коля? Какой обман?
— Не надо себя обманывать, понимаешь?
— Да в чем, в чем?
— В надежде, — с трудом выговорил Шумков. — Ты должна… не поддаваться отчаянию… но и не ждать невозможного.
— Ты хочешь сказать… он погиб?!
— Нина, подумай: три месяца! Останься он жив, он написал бы! Ведь не лежат без сознания три месяца!
— Зачем ты меня убеждаешь?! — вскрикнула Нина и оглянулась на комнату, где спали дети. — Для чего стараешься убедить?! Я не поверю, я и детям ничего не сказала! И никогда не скажу!
— А какой смысл, Нина?
— Ты же сам заявил: всякое бывает, даже в плен можно попасть! Вдруг его раненого схватили?!
— Не хочу я больше спорить, — с горечью и укоризной произнес Шумков.
— Разве не могло это быть? Отвечай, я прошу!
— Могло.
— Вот видишь!
— Но из плена тоже не возвращаются.
— Почему? Если он живой?
— Откажется прислуживать немцам, — немцы убьют. А согласится, так сама понимаешь… Война бушует такая, что нельзя лавировать. Нету середины.
— Ты же был его другом, — сказала Нина.
— И остался.
— Ты был его другом, а сейчас торопишься похоронить! Не стыдно?!
— Зачем ты меня обижаешь, Нина? Мое чувство к тебе самоотверженно. Не боюсь сказать это вслух. И теперь не спешу воспользоваться твоим несчастьем. Ты ошибаешься.
— Пожалуйста, уйди, — сказала Нина. — Уйди.
— Хорошо, сейчас. Но ты пойми: в самую последнюю очередь я думаю о себе!