Хорош был бы Воронин, если б на миг проникся жалостью, поверил наивным глазкам… «Клянусь чем угодно, ничего про вас не скажу…» Небось доложила в тот же вечер. Столь же глупо доверяться и этому Ткачеву. Одного поля ягоды.
Сложили одежду кучкой, прикрыв завязанные бриджи; Ткачев помчался в воду на смену Пашковскому. Тот, лязгая зубами, уже косолапил к берегу.
Шутка удалась на славу. Все хохотали до упаду, когда Пашковский спокойно надел брюки Ткачева, а свои собственные (опорожнив карманы) оставил лежать на песочке…
Глава пятая
ЕРМОЛАЕВ И «ОТЛИЧНИКИ»
Весна набирала силу. Кусты жимолости расправили сморщенные лакированные листики, меж них вспыхнули розовато-белые цветы. Папоротник под соснами раскинул свое кружево. А на самих соснах, на каждой лапе, поднялись розовые свечки новых побегов.
В середине мая оберст Клюге сказал Ермолаеву:
— Поедете в Берлин, Владимир Алексеевич. Повезете двух наиболее отличившихся питомцев.
— Цель? — осведомился Ермолаев.
— Воспитательная.
— Поднятие духа?
— И поднятие духа, и поощрение. И демонстрация привлекательных сторон жизни в рейхе… Соблазны на будущее, так сказать.
Сумрачное, жестокое лицо Ермолаева как-то механически — будто потянули за ниточки изнутри, — изобразило усмешку.
— Стоит овчинка выделки?
— Распоряжение исходит не от меня. Я обязан считать его целесообразным, Владимир Алексеевич.
— Понимаю, господин полковник.
— Заодно повидаетесь с родными.
— Уже прощание? Последнее?
— Да, Владимир Алексеевич.
— Понимаю.
— Кого предлагаете взять в поездку?
— Пашковского и Ткачева.
Клюге тонкими пальцами разгладил морщины на лбу. Задумался.
— Отчего именно их?
— Наиболее отличившиеся питомцы, — сказал Ермолаев.
— Кто из двух надежней?
— Ткачев.
— Оставьте его здесь. Бог наградит его за усердие. Меня больше интересует зырянин. Как он в последние дни?
— Дьявол его разберет, господин полковник.
— Отложите эмоции в сторону. Факты? Поведение?
— В его поведении разобраться трудней, чем в куфических письменах. Вроде старателен, вроде не финтит.
— Вроде?
— За мысли его ручательства не даю.
— Значит, все-таки подозрителен?
— Я, господин полковник, всегда опасаюсь тех, кого не скоро поймешь.
— Возьмите его в Берлин. Тут обнаружилось, что у него отец раскулачен… Не знаю, насколько это достоверно, но по логике вещей мы должны отреагировать на подобное известие. Больше доверять. Больше ценить. Объявите при всех, что мы его поощряем за службу. И не надо больше его… гм… испытывать.
— Совсем?
— Поздно, Владимир Алексеевич. Замены нет.
— Понимаю. Пашковскому себя не раскрывать?
— Наоборот. Будет естественней, если Пашковский начнет пускаться в откровенность. Делайте так, чтобы у зырянина крепла уверенность в прочности своего положения.
— Слушаюсь.
— Его надо беречь, Владимир Алексеевич. Не спугнуть нечаянно.
— А вот этот нюанс для меня сложность… Как — не спугнуть?
Клюге произнес с долей раздражения:
— Вам, Владимир Алексеевич, в поведении зырянина мерещится этакая неопределенность. Вроде надежен, вроде подозрителен… А он абсолютно ненадежен! Абсолютно подозрителен! Будем исходить из того, что его основное стремление — препроводить десант к чекистам!
— Обрадовали, господин полковник.
— Наступило время, когда вы должны это видеть и учитывать! Действуйте осторожно. Пока зырянин ощущает свою безопасность, он работает на вас. До определенного момента его можно использовать. Он же не бросит вас в тайге?
— Не дадим.
— Он поведет группу к жилью, к людям. Оказавшись на первой же дороге, вы уберете его, если надо… А функции проводника возьмет на себя Пашковский. Теперь все понимаете?
— Все.
— Нет причин впадать в уныние, дорогой Владимир Алексеевич… Поменьше эмоций, побольше дискурсивного мышления. Куда бы мы годились, если бы не переиграли какого-то зырянина.
— Разрешите полюбопытствовать, господин полковник, — сказал Ермолаев. — Как вы убедились, что он абсолютно ненадежен?
— Это область психологии, Владимир Алексеевич. Внушайте ему, что он выдержал испытание, искусы позади… Вот все, что на данном этапе рекомендует психология…