Вивиана вздохнула, отвернулась к окну, будто это могло ей чем-то помочь. В голове ее роились мысли, но ни одна так и не успела четко осознаться: как ей быть, что делать? Как убежать от этой тоски, этой тяжести, навалившейся ей на плечи? О, как просто животным! Смерть для них – естественный процесс, а долгая, тяжелая болезнь – не более, чем ее предвестник. Для зверей все во много раз проще. Ешь, спи, люби, не отвлекаясь ни на что, пока твое тело еще способно двигаться, пока ты еще можешь что-то чувствовать...
Вивиана прижала пальцы к губам. Живые, теплые. Она никогда раньше не ощущала себя так и ей казалось, что впереди у нее вечность. Она то и дело одергивала себя – подожди, откажись, у тебя будут годы и годы на то, чтобы пережить это. Ей было просто держать себя в руках, в том числе и с мужчинами: даже смутное воспоминание о некоем светловолосом молодом человеке было достаточной причиной для ее целомудрия, длившегося веками. Но теперь, рядом с Эдмундом, Вивиана вдруг осознала, что время проходит и через ее тело, медленно, но все же влияя на него. И ей захотелось жить. Быстро, отчаянно. Да, время, которое Эдмунд провел в Лондоне, показалось ей невыносимо долгим, она была готова умереть, если бы знала, как. И если б уверилась, что он не вернется.
Но он вернулся. Он сделал ее еще более живой, еще более алчущей. Ради него, в качестве благодарности и – да, да, пусть так! – уступая своим желаниям, Вивиана была готова пойти на любой грех. Потому что Эдмунд был смертен. Она боялась потерять его. Поэтому ей было ничего не жаль. В конце концов, ее существование продолжится и без него – а тысяча лет, отведенная на сладкие воспоминания, все-таки несколько веселее, чем годы пустых сожалений. Даже если она не права в своем решении, у нее будет время на то, чтобы забыть.
Вивиана взяла с колен другую книгу. Раскрыла, но вновь не смогла читать еще долго: ей все казалось, что пламя свечи пляшет, смазывая буквы. На самом деле, просто дрожали ее пальцы.
Несколько дней прошли в напряженном ожидании: Хэвен ухаживал за ослабевшей и разбитой известием о смерти брата Симонеттой, ежечасно опасаясь, что из-за нервного и физического истощения она разболеется так, что придется вызывать скорую помощь, Зоя и Айкен ждали Габриэля с Дикой Охотой или Клариссу. Но ничего страшного так и не произошло. И все они расслабились.
– Кажется, Неблагой Двор выжидает, – Зоя одевалась, чтобы выйти на улицу, – но днем наступает время благих, а я еще ничем, кажется, не успела насолить Медб. Так что, сейчас мы можем выйти за покупками, никого не опасаясь.
Айкен недоверчиво хмыкнул – из-под пиджака девушки топорщился пистолет в кобуре. И сам молодой человек был вооружен, хотя они всего лишь собрались в магазин за продуктами и, может быть, парой воздушных шаров. Их спокойную жизнь было б неплохо отпраздновать: она совершенно определенно началась, но вот закончиться могла в любой момент. Следовало торопиться.
Чтобы покинуть квартиру, пришлось нарушить рисунок рун на двери, но как только молодые люди ступили за порог, Хэвен исправил знаки, восстановив защиту. Чтобы войти обратно, Айкену и Зое нужно было постучать в дверь условленным образом. Хэвен заговаривал было о мобильных телефонах, но поднявшийся с приездом Айкена уровень магии делал эту идею смешной. Их всех уже и так утомил телевизор, включающийся и выключающийся, когда ему вздумается, а работающий с чудовищными помехами.
И все же... Казалось, наступило счастливое время.
Они устроили небольшое уютное торжество: опустили жалюзи, зажгли свечи и, на всякий случай, настольную лампу в углу, разложили еду как можно красивей, настолько, что есть ее было жалко, выставили на стол лучшую посуду и приборы. Потом – оделись так, словно их маленькая победа, выторговавшая лоскут спокойной жизни, была окончательной и бесповоротной, будто Дворы подчинились им... И в тот миг, когда Хэвен, Зоя, Айкен и Симонетта уселись за стол, они действительно верили в это – и в свое всесилие. Мир словно сузился если не до их гостиной, то уж до расписанных рунами стен квартиры – точно. Было уютно, как никогда раньше.