Потому что – о Господи! – она в опасности! И даже не представляет, в какой!
Весь медовый месяц они провели в постели, выходя только к обеду и игнорируя завтрак, ужин и чай. Никаких гостей они не принимали и сами никого не посещали.
– Должно быть, общество ропщет, – смеялся Эдмунд. Но, на самом деле, им обоим было наплевать.
Однако и после медового месяца, когда пришлось раздать соседям требующиеся визиты вежливости, взаимное увлечение Куперов друг другом не пошло на убыль. Эдмунд не мог даже вечерами долго читать: Вивиана, в душе оставаясь все той же дикаркой, что и прежде, садилась рядом, обвивала его руками и ногами так, что вскоре они отправлялись в спальню. Время шло мимо них, казалось бы, не касаясь, однако то была лишь уютная иллюзия, тешившая молодых Куперов. Вскоре оба они поняли, что их счастливая жизнь сперва сузилась до размера спальной комнаты, кровати, а потом – и вовсе пропала.
Вивиана заметила это первой. Время трещало и рассыпалось у нее в руках, как иссушенная солнцем старая газета. Марта и Кларисса уехали, Уолтерс снова начал пить, хоть уже и не так буйно, как прежде, мистер Тауэр все еще не вставал надолго, хотя и общался с навещавшими его домочадцами с оставшейся словно с незапамятных времен живостью. Эдмунд... зависимости и болезни его больше, на первый взгляд, не волновали. Со стороны могло показаться, что Ламтон-холл переживает свои лучшие годы, но каждую ночь Вивиана долго лежала без сна, размышляя, отчего же что-то невыразимое так ее беспокоит. Эдмунд все чаще начал просыпаться в одиночестве, хоть и не мог сказать, будто заметил, что в чувствах возлюбленной к нему появился хотя бы намек на прохладцу. Нет, она все так же была нежна и участлива, но по утрам выскальзывала из их супружеской постели, так рано, что простыни на ее половине успевали остыть к тому моменту, когда Эдмунд спросонья проводил по ним рукой в поисках жены.
Не успела наступить осень, как Вивиана решилась завести разговор, о котором помышляла уже давно. Август распрощался с двадцатыми числами, и мрачно мерцавшие вдалеке волы реки, волновали молодую миссис Купер. От них веяло холодом, казалось ей.
Девушка покачала головой, опустила занавеску. Они с Эдмундом стояли в спальне, готовясь ко сну. Вивиана медленно подошла к постели, кусая губы, размышляя, как начать разговор. До этой секунды она не думала всерьез о том, о чем собиралась сказать, но в тот миг вдруг поняла, что для них будет лучше обосноваться в Лондоне, а не пустить корни в поместье. Девушка ждала возражений, но муж с ней согласился.
– Я хочу уехать в Лондон хотя бы потому, что проводить свои дни в Ламтон-холле мне больше нет резона. Теперь мы неразлучны по закону, и нам обоим было бы вредно гнить в глуши.
Девушка бросилась на кровать, раскинув руки.
– Я уже перечитала половину библиотеки, а все равно ощущаю, что мне нечем заняться! Приемы, балы, все то, чем развлекает себя Марта – это так скучно! И как мужчинам не считать женщин глупыми, если все их интересны сосредоточены на нарядах и гостях? А ведь если бы у них было больше возможностей раскрыть себя... О, я хотела бы писать, как мисс Остин. Это, по-моему, так увлекательно!
Эдмунд подошел, наклонился и поцеловал жену в лоб.
– Помнится, когда я привез тебе ее роман, ты возмутилась его наивностью.
– Да. Но, дай угадать, ты купил книгу лишь потому, что одного из героев звали так же, как и тебя?
Он засмеялся, краснея своим невообразимым образом – ярко, как страдающий от чахотки.
– Может быть. Знаешь, что... Ты делаешь меня лучше. Я вдруг осознал, что вся моя жизнь до сего момента была потрачена впустую... ну, если исключить годы обучения, хотя и они, признаться, тоже не были так уж ценны. Я доктор, Вивиана, я хочу лечить людей. Теперь, когда мое собственное счастье будет устроено, я чувствую, что должен помогать и другим достичь его, если это, конечно, в моей компетенции!
Вивиана подняла руку. Ее пальцы дрогнули, чуть подавшись вперед, готовые лечь на губы Эдмунда, но все же она остановилась, не зная, стоит ли ей преодолеть и без того крошечное пространство между ней и возлюбленным. Вивиана восхитилась порывом Эдмунда, ее слова о дурном, но интересном муже позабылись уже ими обоими, но саму себя девушка представляла только похороненной в глуши то ли действительно дочерью, то ли принятой в семью мистера Тауэра побродяжкой. Никакого иного мнения о себе она не хотела, ибо не чувствовала себя вправе. Это ты делаешь меня лучше, подумала Вивиана, чувствуя, что готова расплакаться от нежности.