– Рядом с тобой я чувствую себя настоящим законным королем. Впервые за четыреста лет! – Габриэль прижал ладонь Зои к щеке, потерся о нее почти ласково. Не давая девушке опомниться, он перехватил ее за талию, еще бессознательную, плавающую в воспоминаниях, и они закружили по иссеченному свежими трещинами полу. Придворные и фрейлины отхлынули к стенам зала, освобождая паре место.
– Знаешь, а ведь я поняла. Ты оставил мне память о Карле не из милости. Как раз наоборот, чтобы я искала его и мучилась оттого, что это сложно, а потом не забывала, как теряю! – Зоя закрыла глаза, смаргивая выступившие слезы, – ты садист. И искусный садист! Всю свою долгую жизнь я не могла даже забыться в чьих-то чужих объятьях, потому что помнила о Карле. Потерянный возлюбленный, не дающий мне...
– Неправда! – Рявкнул Габриэль, раздраженно встряхнув руку девушки и стиснув ее так, что у обычного человека сломались бы кости, – ты смогла! И не раз! Ты отдалась этому смертному, почти не сопротивляясь!
– Но я страшно мучилась, и ты прекрасно об этом знаешь. Наверное, ты на самом деле страдаешь гораздо меньше, чем делаешь вид. Мои связи со смертными тебя радовали – ведь каждая из них приносила мне только боль.
– Это так, – король улыбнулся. Его глаза наполнились ликованием, торжеством пирровой – но победы.
– Ты подглядывал, не правда ли? В свои магические шары, зеркала, или чем ты там привык заполнять свой досуг?
Он не ответил, делая вид, что увлечен танцем, крутнул партнершу вокруг оси, резко вывернул запястье, останавливая ее движение и привлек к себе. Голова Зои покорно и безвольно склонялась на плечо, откидывалась назад, когда фигуры танца менялись.
– Ты такая красивая, что я забываю, как дышать.
Привычная, лишенная смысла фраза. Зоя уже и перестала считать, сколько раз она слышала ее. Габриэль произносил комплимент без выражения – всегда. Словно отдавал дань этикету, но не больше.
– А я... Рядом с тобой я чувствую себя голой и сломленной... когда слышу что-то такое.
Габриэль стиснул пальцами челюсть Зои, притянул к себе, словно для грубого, кусающего поцелуя.
– Просто скажи, что любишь меня, и я тебе поверю.
– Вот как? Странно, ведь ты лучше других знаешь, что для меня слова ничего не значат, – Зоя усмехнулась, и тут же прикусила язык. Она вспомнила, что не смогла сказать этого Айкену! У нее никогда не было проблем, чтобы соврать – в том числе себе – относительно испытываемого ею чувства любви, но... не тогда, когда единственный человек, который изменил ее жизнь, просил этого. Ему требовалась такая малость – а она отказала.
– И все же...
Их танец разладился. Руки уже переплелись под странным, диким углом, словно предвосхищая поединок, ноги запинались, не поспевая за музыкой. И в Зое, и в Габриэле закипал гнев. Он перестал видеть в ней прошлое – покорное, подвластное ему, она перестала искать средь его нервных, капризных черт отголоски облика Карла. И все же, какое-то чувство помимо ненависти клубилось между ними, не давая разорвать сплетенье рук. Как и раньше, они чувствовали, что успокоятся, только если пожрут друг друга целиком. Быть может, даже буквально.
– Я не понимаю, король, объясни мне, – Зоя выдержала паузу для улыбки, – каково это? Жить так. Я могу вообразить себе жизнь, полную любви или полную ненависти. Но твое существование полно страха. И ничего больше в нем нет.
Габриэль вздрогнул, словно внезапно потерял точку опоры, взглянул на партнершу диким взглядом.
– Я знаю о страхе больше, чем ты можешь себе вообразить. Твоими стараниями я знаю о нем все! Сначала ты любишь страх, потому что он тоже первобытен, как все инстинкты, он ирреален, что роднит его с религией, – Зоя вздохнула, когда, повинуясь музыке, полуневольно прильнула к королю, а он положил руку ей на талию, – а потом у тебя появляется что-то, что ты боишься потерять. И ты начинаешь бояться страха... нет, не его самого, разумеется, только тех ситуаций, которые его вызывают. И это лучше, чем...
Зоя чувствовала, что Габриэль берет над нею какую-то странную власть: она обмякала в его руках, таяла от его дыхания, становилась податливой и пластичной, как мокрая глина.