А Медб чувствовала, что хочет выцарапать Зое глаза. И впервые – вовсе не потому, что это были драгоценные "очи Этайн", прихотью братьев-принцев вживленные в пустую голову этой куклы. Но то, что блестело в глубине зрачков, заставляло край губ Зои подрагивать, было ничем иным, как лукавством и торжеством. Не с миром она пришла! Она сидела у ног короля, слушала его, но не благоговела, королева ясно это видела. Эта рыжая паршивка впитывала информацию, прокручивала ее в голове и мгновенно строила планы по захвату власти. В этом Медб не сомневалась: хоть они и почти не были знакомы с Зоей и уж точно никогда не дружили, такие взгляды венценосная белая леди узнавала с первого мгновения.
– Что ты сделаешь с нею, – Медб с усилием процедила следующее слово, непривычное ее языку, – любимый?
Габриэль вздрогнул, отвернулся от Зои, не веря, что королева могла его так назвать, впился в нее взглядом. Мысленно Медб торжествовала, но лицо ее изображало только искренний интерес.
– Я предложила бы тебе вырвать ее глаза и вставить в свою корону.
Зоя медленно высвободилась из ослабевших пальцев короля, удивленного не меньше нее.
– О нет, Медб, так нельзя! Мы не можем так поступить... с ней!
– Ты хочешь кончить, как твой брат?
Зоя встала. Она лишь отчасти понимала, о чем говорят правители у нее за спиной, но слова Медб пробудили в ней гнев, подпитавшийся и от боли в мочке, и от знания, что она больше не увидит Айкена.
– Ты забыла, что я нахожусь в Аннувне на тех же основаниях, что и ты, королева?
Медб медленно поднялась, опираясь на подлокотники кресла. Вряд ли она отсидела ногу или не могла преодолеть веса кринолина, тянущего ее к земле. Скорее, она просто демонстрировала этим движением, как при напряжении выступают мышцы на ее едва прикрытых кружевами плечах. Я тоже воительница, как бы говорила она, и я не испугаюсь бросить тебе перчатку в лицо.
– Твоя жалкая побрякушка обеспечила тебе только вход, – жестко бросила Медб, звук ее голоса отскочил от пола и стен, как стегающий кнут, – но никто не может ручаться, что ты выйдешь хотя бы из этой комнаты. Не добавляю слова "живой", ведь ею ты не была никогда, как ни притворяйся.
Зоя молча спустилась к своему мечу и выдернула его из пола. Не оборачиваясь, она несколько секунд собиралась с мыслями, затем бросила через плечо:
– Смелые слова о знаке Богини. Что ж, если Ее Величество хочет драки, как в старые-добрые времена, я не смею ей отказывать.
"Только вход? Мне как раз этого достаточно. Дальнейший путь пробьет мой меч."
Зоя провела пальцами по губам, стирая помаду, затем коснулась кожи под глазами – два алых росчерка под самыми нижними ресницами, словно отверстые раны, придавали ее взгляду какое-то дьявольское выражение.
Королева изящно повела плечами и подозвала служанок. Те на миг скрыли ее от взоров гостей, а из их толпы Медб выступила уже без кринолина, ее юбка с разрезом не стесняла движений. В руке блестел клинок – ничем не хуже, чем у Зои.
– Настоящий меч, – улыбнулась Медб, – не какая-нибудь жалкая обсидиановая поделка. Я была человеком и потому могу с ним управляться. Сюрприз, не правда ли, Вида? За время твоего отсутствия мы открыли много нового. Не боишься умереть?
Зоя мотнула головой – алый всполох волос метнулся за плечо.
– Надеешься стать святой для этого народа? – Медб презрительно рассмеялась. – Расслабься, ты не годишься им в качестве объекта обожания.
– Я убью тебя, – улыбнулась Зоя, – ты заплатишь за свой преступный сговор с предателем. Может быть, не сегодня, но, клянусь, ты получишь по заслугам.
Она вытянула руку с мечом вперед.
– Богиня этого не допустит!
– Какая гордыня! Утверждать, будто знаешь, чего хочет Богиня, – Зоя покачала головой, – какая ты жалкая, королева. Теперь – бейся!
Зоя шла тяжело, но пружинисто, наслаждаясь ощущением от весомости своих шагов, гула, разносящегося по коридору и вибрации пола под ногами. Девушка ощущала себя необыкновенно открытой для восприятия – будто даже воздух она могла сжать в кулаке. Невысокая, гладкая, действительно похожая на фарфоровую куколку с наманикюренными ногтями, завитыми волосами... И с высовывающимися, несущими себя взгляду татуировками, половина из которых осталась на виду – корсет не скрыл. Вида, как в старые-добрые времена, мгновенно завоевала поддержку зрителей. Ее любили прежде за то, что она даровала усладу для глаз, небывалое развлечение, и теперь за одно обещание того же ее приготовились искренне обожать.