— Какую песню? — спросила Маша.
— Какую? «Степь да степь кругом, путь далек лежит».
— А в тот раз пели «Славное море, священный Байкал».
— Не одну, много пели. Распелись, глядят — бутыль-то пустая. «Давай, Сань, недолгое дело, слетай за добавкой». Я и жду, когда раскачают да бросят на небо. «Нет, — говорят, — это ближе, беги в сельпо, никакой разницы…»
— И тут ты просыпаешься? — спросила Маша.
— И тут я просыпаюсь.
1
Не в бархатный сезон, как сказал поэт, пришел в мир наш герой, прожил жизнь, как велели, и неужели кто-то осудит, что в эти минуты он сидит за кружкой пива? Вернее, не сидит, а стоит и говорит речь. И все его слушают, хотя в час закрытия пивной невозможно завладеть общим вниманием. Хотел, например, некий Вася Зюкин от восторга души запеть, но тут же буфетчица Лариса выкинула певца. И снова тишина. Если бы в пивной могли выжить мухи, было бы слышно, как они пролетают.
— Мы чешем в затылке, а лысеем со лба, — говорил Кирпиков. — И точно так все. Поэтому если даже мы спрыгнули не с одного дерева или вышли не из одной пещеры, все равно мы были братьями и сестрами. Хотя бы троюродными или четвероюродными. И если заняться, то везде найдешь свою родив: Даже в Африке, только, может, они не признаются…
Интересно, чем же привлек Кирпиков общее внимание? Разгадка заключалась во времени года: наступала весна. Уже высунулись из снежных варежек ладошки пригорков, уже хозяева поглядывали на огороды. Огороды были у всех — лошадь только у Кирпикова. Лошадью был безымянный мерин лесобазы. Кирпиков числился сторожем лесобазы, но считал себя конюхом. «Слово «сторож», — говорил он, — позорит нашу действительность. Раз есть сторож, значит, имеются воры. Но кому надо, тот и у сторожа украдет, а от честных и стеречь нечего».
Весной в дни посадки картофеля и осенью в дни уборки Кирпиков становился желанным для всех. Его наперебой угощали, лучше сказать — поили авансом, и что важнее для него — выслушивали. Он переставал быть Сашкой, вспоминалось его полное имя.
— Говорите, Александр Иванович, — возник робкий голос пенсионера Делярова.
— Приказываю слово «баба» вычеркнуть из всех списков! — приказал Кирпиков. — На полях заметьте: женщины. Приступайте!
— Нет списков, — сказал Деляров, — неоткуда вычеркивать.
— Дурак ты, — сказал ему Кирпиков.
— Я — дурак?! — трусливо спросил Деляров, взглядом вербуя свидетелей.
— Ты, ты, — успокоил его шофер Афанасьев, в просторечье Афоня.
— Только без рук! — крикнула Лариса.
— Все дураки, — обобщил Кирпиков.
— Ну, если все, — успокоился Деляров.
— … за исключением моего мерина. Нас много — он один. Он последняя лошадь, я последний конюх. Он умрет, и я отомру. Записываем далее: красота есть природа жизни. Но вы все слепые.
Изречение о красоте пропало незамеченным, а упрека в слепоте мужики не приняли — какие же они слепые, если шли по домам самостоятельно, а если спотыкались, то не от слепоты, а оттого, что обойти препятствие не было сил.
— История жизни учит… — продолжал Кирпиков.
Но чему учит история жизни, никто не узнал. Жаль.
Что делать — земное притяжение одолело. Кирпиков рухнул, искусственная челюсть отрывисто лязгнула.
— По домам! По домам! — закричала Лариса.
Стали расходиться по одному и группами.
Вася Зюкин встречал выходящих и радостно спрашивал:
— Все видали? Ну Лариска, ну баба! Оторви ухо с глазом, и оба разом! Как меня, а?! До трех раз, не меньше, перевернулся. На четыре точки встал. У жены моей и то так не часто выходит. Самое главное, — хвалился он, — ни одна стеклотара не разбилась, хоть бы где трещина.
Вышел не пивший ни грамма, но окосевший от спиртных паров пенсионер Деляров. Он разулся и убежал трусцой. «От инфаркта, — думал он, — и от пивной подальше». Конечно, без необходимости пахать огород он бы не стал кланяться Кирпикову. Но не копать же лопатой. «Однообразный физический труд отупляет», — думал Деляров.
Афоня вывел Кирпикова, уравновесил.