АНФИСА
Не бойсь, Петрусь. Не плачь. Они нам ничёго не зроблят.
МАЛЕЦ (шмыгая носом)
Да-а, не зроблят. Вон тётке Агате хату запалили.
АНФИСА
Это потому што тётка Агата — дурна баба. Сама виновата. А мы немцам ничёго плохого не зробыли. За шо ж им нас палить?.. Ты вчера шоколадку ил?
МАЛЕЦ
Вку-усная.
АНФИСА
О-от! Так тож вам дядя-немец подарил.
Колонна проезжает мимо пепелища. Смотрящий в открытое окошко Гюнтер убеждается, что приказ его брата выполнен.
5.12. ХУТОР. ПОГРЕБ. ИНТ. РАННИЙ ВЕЧЕР
Кабы не конденсат на стенах и, как следствие, сырость, сидение в прохладном погребе в такую адскую жару можно было бы считать курортом. Точнее, не сидение — лежание: большую часть своего заточения Краузе и Хубер проводят в горизонтальном положении, для расхаживаний здесь просто нет места. Единственным источником света служит небольшое вентиляционное окошко в потолке. Через него до арестантов доносятся командные голоса и общий гомон — это прибывший на место взвод обустраивает базовый лагерь.
КРАУЗЕ (прислушиваясь)
Не меньше взвода пригнали. (Ворчливо) Если мы такими силами будем обкладывать каждую горстку партизан, скоро в Рейхе некого будет ставить под ружьё. (Снова прислушивается, узнаёт голос) О, и братец нашего майора с ними… (Хмурится) Как вспомню его ледяные глаза — в дрожь кидает.
КНУТ
Знаешь, Генрих, у меня такое чувство, что он намеревается начать охоту на болотного призрака.
КРАУЗЕ
Ну-ну. Я, конечно, пожелаю ему в этом удачи, но…
КНУТ
Что?
КРАУЗЕ
Пусть молит Бога, чтобы в свою очередь призрак не открыл охоту на него.
КНУТ
Я, конечно, могу ошибаться, но Бергензее-младший производит впечатление человека бесстрашного.
КРАУЗЕ (мрачно)
Это-то и скверно.
КНУТ
В каком смысле?
КРАУЗЕ
Самые страшные люди — как раз люди бесстрашные. Которые ничего не боятся: ни смерти, ни тюрьмы, ни угрызений совести, ни 13-го числа, ни живых мертвецов… Кстати, о тюрьме…
Фельдфебель достаёт блокнотик, похудевший за счёт былых вырванных листов для писем, и огрызок карандаша. Далее он что-то пишет на первой странице. Потом вынимает из блокнота фотографию семьи, убирает во внутренний карман, а блокнот с карандашом передаёт Хуберу.
КРАУЗЕ
Забери себе.
КНУТ
Зачем?
КРАУЗЕ
Если меня всё-таки повезут в город, на суд — всё равно отберут. А так у тебя останется память о старине Генрихе… Я там записал адрес. Если подвернётся такая возможность, отправь ту деревянную лошадку — помнишь? — моим. Это для Лилит. (Теплеет лицом) Она у меня собирает фигурки лошадей. Когда я уходил на войну, знаешь, сколько фигурок было в её коллекции?
КНУТ
Сколько?
КРАУЗЕ (улыбается)
112.
КНУТ
Ого!
КРАУЗЕ (тускнеет)
Сейчас, наверное, ещё больше.
Со скрипом распахивается дверь, и от резкого яркого света арестанты невольно жмурятся.
ЧАСОВОЙ (ЗК)
Эй, вы, там! На выход! Живо!
5.13. ХУТОР. ИЗБА ИВАНА. ГОРНИЦА. ИНТ. РАННИЙ ВЕЧЕР
Гюнтер сидит в горнице, за столом, на котором разложены разнообразные медицинские причиндалы. Часовой вводит в горницу арестантов.
ЧАСОВОЙ
Фельдфебель Краузе и рядовой Хубер по вашему приказанию доставлены.
ГЮНТЕР (часовому)
Обождите на улице. Когда понадобитесь, я вас позову.
ЧАСОВОЙ
Слушаюсь.
Часовой уходит. Гюнтер встаёт из-за стола и проходит к арестантам, которые наблюдают за ним с молчаливой настороженностью.
ГЮНТЕР
Та-ак, посмотрим, что тут у нас…
Берёт Хубера за подбородок, вертит его голову вправо-влево, придирчиво рассматривая сломанный нос, который уже не выглядит огромной грушей — опухоль заметно спала.
ГЮНТЕР
Хм… Недурно. (Резко тычет пальцем в нос, Хубер от неожиданности отшатывается) Что, настолько больно?
КНУТ
Никак нет, господин гауптштурмфюрер. Не настолько.
ГЮНТЕР
Оцените интенсивность болевых ощущений от нуля до десяти. Если считать, что ноль — отсутствие боли, пять — боль умеренная и десять — сильнейшая боль, какую только можно представить.