Гюнтер швыряет трубку, выходит из-под тентового полога, нервно закуривает. К раздражённому выражению лица добавилась тревожная озабоченность. Оно и понятно: так же, как и Рильке, Гюнтер не может найти рациональное объяснение эпизоду со странным, безостановочным проездом Карла через хутор в направлении «не пойми куда».
7.24. ГАНЬКИНА ЗАИМКА. ИЗБУШКА. ИНТ. РАННИЙ ВЕЧЕР
Старик-коневод Архипыч, спасаясь от жары в Ганькиной избушке-развалюшке (здесь хоть и немного, но прохладнее), сидит на лавке и занимается «рукоделием» — плетёт лапти. В избушку заходят двое — доктор и Иван.
АРХИПЫЧ (зыркнув на доктора исподлобья)
А, явился, душегуб!
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ (усмехнувшись)
Слыхал, Иван? Похоже, наш Архипыч разделяет мнение авторитетных христианских богословов, настаивающих, что животные таки обладают душой.
АРХИПЫЧ (ворчливо)
Ясно дело — обладают. Я это и без ваших «авторитетных» знаю.
ИВАН (невинно уточняет)
Все-все животные? Даже… крокодилы?
АРХИПЫЧ (сердито)
Сам ты крокодил! Я им про Гнедка зарезанного толкую, а они…
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ
И всё-таки ты не прав, Архипыч, называя меня душегубом. Коня твоего мы — верно, зарезали и на мясо пустили. Но вот крови его не пили, а значит, и душу не губили.
АРХИПЫЧ (недоумённо)
Как это?
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ (поясняет)
В Ветхом Завете имеется прямой запрет на принятие в пищу крови животных. (Цитирует.) «Ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его». А святитель Василий Великий говорил, что сгустившаяся кровь умершего животного разлагается и уходит в землю, а значит, «душа скотов есть нечто земное».
Архипыч с подозрением таращится на доктора, пытаясь понять: говорит ли тот серьёзно или же изысканно издевается.
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ
Опять же, животные не созданы по образу и подобию Божьему и не имеют его Дух. Собственно, по этим причинам они и не были спасены крестной жертвой Христа.
АРХИПЫЧ (перебивая, в сердцах)
Тьфу на вас, пустобрехи! (Сгребает с лавки свою незаконченную работу, идёт на выход, у самого порога притормаживает.) Тебе, Александр Григорьевич, не в докторах, а в дьяконах самое то было бы место. Уж больно ловко ты на ихнем языке излагать насобачился. (Кривится.) Благолепно.
Архипыч уходит, хлопнув хлипкой дверью. Иван и доктор в голос хохочут. Отсмеявшись, Александр Григорьевич достаёт из кармана тетрадку, открывает её на том развороте, где некогда Лена рисовала мужской абрис (вид спереди, вид сзади) с указанием мест пулевых ранений, полученных Иваном.
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ
Снимай гимнастёрку, чудо природы.
Иван обнажается по пояс. Доктор подходит к нему и, сверяясь с записями, начинает внимательно рассматривать не просто затянувшиеся, а уже почти не видимые глазу раны.
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ (делая пометки, бормочет под нос)
Потрясающе! До такого даже научные фантасты не сумели додуматься! (Усмехается.) Иван! А может, тебе имя сменить?
ИВАН (недоумённо)
Зачем? И на какое?
АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ
Например, Осирис. Или, скажем, Лазарь.
ИВАН (смеётся)
Нет уж, увольте. Я не знаю, кто такой Осирис, но вот Лазаря петь точно не собираюсь.
В этот момент откуда-то издалека доносится непонятный протяжный гул. Он довольно быстро нарастает, и в какой-то момент его становится возможным идентифицировать как гул низко летящего, приближающегося самолёта. В подтверждение тому за окошком раздаётся разноголосица: «Воздух!.. Все в укрытие!.. В лес!.. Скорее!» Иван и доктор, переглянувшись, бросаются к двери.
7.25. ГАНЬКИНА ЗАИМКА. НАТ. РАННИЙ ВЕЧЕР
Иван и доктор выскакивают из хижины и видят, как народ разбегается кто куда. Они оба синхронно задирают головы и утыкаются взглядами в брюхо немецкого самолёта, который на бреющем пролетает над стоянкой партизан. В следующую секунду из этого брюха начинают сыпаться… Нет, пока ещё не бомбы, а всего лишь свежеотпечатанные немецкие листовки. Их очень много, они кружатся в воздухе и, падая на землю, покрывают территорию Ганькиной заимки чёрно-белым бумажным «снегом». Иван подхватывает на лету одну из листовок, подносит к глазам, вчитывается: «Красные партизаны! Ваше положение безнадёжно!..»