– Слава Богу! Дыши, дыши, милая! Ори! Реви! Громче ори! Давай, давай, сейчас полегчает… Вот водка, пей залпом… да, да… весь стакан… до донышка! Глотай, говорю, не цеди! Вот так… вот так… а теперь хлебушек… жуй…
И Маруся обмякла… и заплакала… полилась горючими слезами… такими горючими, будто и не слезы это, а чистый уксус.
А что дети? Они, конечно, учуяли беду, но дети же! Подошли ближе. Гена залез на перекладину, за спинку держится, так виднее. Люда – впритык к кровати, положила локти на постель, уткнулась в них, и оба громко зарыдали. Раз мамка плачет, значит, и им тоже надо, а как же? Плакать всем вместе и вправду хорошо… даже очень приятно…
Маруся опомнилась – дел по уши! Только нет-нет да и польются слезоньки потоком. А малявки так и караулят, где она запрячется. Плакать без них – не честно! Порыдают ребятки, убегут, поиграют и опять к маме плакать.
– Ген, айда к мамику, опять поплачем!
– Не-е… я ужо утром плакал, сама иди. Я потом еще пореву… попозже… Видишь, занят сейчас… саблю мастерю.
Глава 21
Прошло больше года…
Позади радость Великой Горькой Победы. Впереди планов громадьё, мечты самые светлые, самые чистые. Жизнь мирная строится. С фронта возвращаются мужики. Многие с невиданным добром, многие с незаживающими ранами…
Нет-нет да приподнимет Маруся тюфяк, да прижмет к груди икону крепко-крепко. Бывало, и поговорит секретно. Только не жаловалась сроду. Только с радостью к Богородице да приветом…
Марь-Лексевна с утра взяла веник, у двора подмести. Ни разу не заглядывала в ржавый почтовый ящик. Откуда известиям-то взяться? А сегодня видит краем глаза – вроде белеется. Полезла, а там конверт, и в нем что-то плотное. То ли толстое письмо, то ли картонка вставлена. Стала разглядывать, не ошибка ль? Нет, улица Красногвардейская – наша, отправлено на фамилию – Блохины. А вот обратный адрес незнакомый: Димитровская обл., Домоковский р-н, станция Мировая, от Запары Дарьи Емельяновны. Ну, мало ли? Может, Маруся знает… Сколько лежал – неизвестно, запылен… По штемпелю выходит – месяца три.
Еле дотерпела до вечера, как Маруся с работы вернулась, так сразу и подала конверт.
– Вот, Марусь, похоже, тебе корреспонденция, – в голосе недоумение и тревога.
У Мани затряслись руки: открывать – не открывать?! Закусила губу, отложила. Черпанула кружкой воды из ведра, выпила залпом. Схватила было конверт, схватила и резко кинула, будто он ядовитый. Бумажка за копейку, а беды в ней может быть на миллион… Еще постояла, подумала… Вздохнула глубоко: чего тянуть?… А-ах, будь что будет! Осторожно распечатала.
Первой лежала фотография. Она ее сразу узнала – это та, которую Ваня взял с собой из вагончика. Ну там, в Каракалпакии, помните? Перед уходом. На ней запечатлена счастливая смеющаяся Маруся в гороховом сарафане. Справа годовалая Людочка на венском стуле стоит. Пышное платьице с бантом – чисто барышня. Слева Генка, худущий, как былинка, болтаются на нем шорты, если б не помочи, потерял бы! Бравый такой, нос курносый задирает, сандалии скосолапил.
Та карточка, да не совсем… Теперь посередине снимка зияет небольшая ровная дыра с опаленными краями и запекшиеся бурые подтеки… Кровь! Иванова это кровь, точно…
Все это время в глубине души Маруся Кувшинова прятала и лелеяла крохотную светлую надежду: вдруг похоронка – просто ошибка, вдруг недосмотр, бывало ж у людей!
Дальше лежало письмо. Почерк девичий, сразу видно. Буквы аккуратные, ровные, ясные, так пишет только очень хороший человек.
Маруся протянула исписанный листок Марь-Лексевне:
– Прочитай вслух, я сама не могу, все сливается. – Оно и понятно, кроме той дырки, она еще долго ничего не увидит.
Бывшая учительница надела очки и, медленно выговаривая каждое слово, начала:
«Здравствуйте, родные Ивана Блохина! Или, может быть, знакомые Ивана Блохина! Я очень надеюсь, что хоть кто-нибудь из семьи остался живой.
Меня зовут Даша. Я медсестра. Зимой сорок четвертого развернули мы медсанбат…
Фронт в отдалении, взрывы слышно, но гулко, издалека. На подводах, на „эмках“, на „студебеккерах“ день и ночь подвозят раненых. Хирурги сменяют друг дружку, оперируют без остановки. Операционная как муравейник: заносят – осколки-пули вынимают – выносят.
А в соседнем лесу завелись снайперы немецкие, чтобы страху нагнать, вывести из рабочего состояния весь батальон. Начали, гады, методично отстреливать врачей, медсестер и раненых офицеров. Не успевают носилки снять с подводы – щелк! – и лечить некого.
Докторам хоть на воздух не выходи – щелк! – и лечить некому. Извели те снайперы народу человек пятнадцать. Главное, ни нянечек, ни солдат не трогают: ходи, ори – никакой реакции. Но стоит кому важному нос высунуть – щелк!
Ходили охранники в лес, чтобы этих паразитов прищучить, да вернулись ни с чем…
Находился у нас на излечении ваш Иван Блохин с легким ранением, осколком зацепило. Веселый мужик, балагур. Что ни день, соберет вокруг себя ребят и травит байки, одну шальней другой. Чего говорить, сами небось знаете, чистый артист.
Вот, значит, сидел он однажды на бревнышке с парнем из охранного оцепления, курил и увидел мельком вспышку в лесу. Выхватил у солдата трехлинейку, вскинул и с бедра попал в „кукушку“…
Вот тут и выяснилось, что фрицы работают в паре. Второй номер тотчас обнаружился. Только, похоже, опытнее первого. Остался стрелок один-одинешенек, но не ушел, стал еще яростнее крошить докторов. Пришлют новых на замену – день-два – поснимал! Такая беда, хуже некуда! Раненых-то везут без передыху. Бои!
Короче, вызвался Иван в лес идти. Один, говорит, пойду, скрытно.
Сделал Блохин „засидку“ грамотно: размазал черты12, как у стрелков полагается, чтоб его самого отследить невозможно было, отходы приготовил, начал изучать повадки „зверя“. Трое суток караулил. Засек-таки позицию немца. Задержал дыхание и нажал на курок. Глянул в прицел: полморды снесло фашисту, всю нижнюю часть лица срезало – смертельная рана.
Довольный собою, Иван лукаво улыбнулся и встал во весь рост. В эту секунду агония отпустила немца на мгновение, очнулся, поганый, и выстрелил Ивану в грудь.
Одна пуля. Всего одна…
Стрельнул фриц и сам сдох.
На пятый день мы поняли, что снайпера-фашиста больше нет. Иван все не возвращался. Тогда медсестры, что от дежурства свободные были, пошли в лес искать. Холод стоял бешеный, но мы все искали и искали…
Я присела на сугроб и вижу: каблук сапога и, кажись, приклад… Это я на засыпанного снегом Ивана села. Вскрикнула. Девчата прибежали, откопали…
Он лежал на правом боку, к его ладони примерзла эта карточка. Я думаю, на ней – жена и дети. Глаза были открыты, смотрели на фото, так он прощался с вами.
Иван умер не сразу. Сколько лежал, не знаю… Похоже, замерз или истек кровью.
Эту карточку я прибрала себе, сама не знаю почему. И с тех пор мучаюсь.
Конечно, мы сообщили кому следует и тело похоронили, не волнуйтесь.
Ваш Иван – настоящий герой. Говорили, будто уйму врагов побил, может, даже сто. Так люди говорили, я верю.
Иван вас горячо любил, это точно…
С уважением Даша Запара».
Письмо, застрелившее надежду… насмерть…
Глава 22
Не ходила Маруся в церковь. Незнамо почему… Верить – верила. А ходить – не вспомню. Разве в детстве?